Главная / Культура / “Ты Моцарт и сам того не знаешь”: второй век Александра Галича

“Ты Моцарт и сам того не знаешь”: второй век Александра Галича

В прошлом году был 100-летию Александра Галича, а это, следовательно, он был уже 101 год…

Владимир Вестерман

Хочется верить, что 150-летие будет отмечать не забудет, а там, глядишь, и 200-летие… но, возможно, к тому времени уже будут забыты “поэт, бард и гражданин”. И то, что когда-то была такая власть, тоже можно забыть. Что сегодня трудно поверить…

Часы останавливает маятник,

Стрелки рвутся бежать обратно:

Прогулки одинокого памятника,

Повторенная тысячекратно.

Он в бронзу и мрамор,

Он с пробкой и без пробки

А за ним, как барашки на море,

Нуля гипсовые обрубки.

И бьют барабаны!..

Барабаны бить, бить, бить, бить!

“Галич изображал в лицах, в целую галерею лиц, портрет нашей трагической эпохи. Так казалось мне странным, почти невероятным, что я мог видеть это, как если бы он был анимированный персонаж, что трудно представить одного конкретного человека”.

Эти слова принадлежат Александру Меню. В начале семидесятых годов, он совершил таинство крещения Галича в церкви, “где с куполом синим не властно соперничать небо”, где поэт, бард и гражданин собирался вернуться, что бы то ни стало.

Когда я вернусь…

Не смейся, когда я вернусь

Когда бегут, не касаясь земли, в февральском снегу

На едва заметной тропе к теплу и ночь –

И счастьем для вашей птицы вы знаете, что это –

Когда я вернусь. О, когда я вернусь!..

За пределами СССР она была окончательно решена. В стране “непобедимый социализм” полностью запрещена. От Москвы до самых до окраин и намеков не должно быть пение в Галича. В отместку за то, что не отказались ни от одного написанного слова. За то, что слишком разошлась, сочинение, в дополнение к их визгливые песни, и даже “пейзаж”, предварив его в стиле классической прозы…

“— “А что, Александр Александрович, govener… провода, поэтому, подаваемого в сточную яму! Уровня, а затем увеличивается, так как вес идет вниз… пока она была в два-три взмаха, ничего… и как до пяти-шести дойдет — тогда беда, значит, надо из города Золотарев позвонить…”

Я думал, что это был шедевр русского умельца не только полезным, но и очень поучительно. И я посвятил ему философский этюд, под названием “эпик” -скромно: пейзаж”.

Все было пасмурно и серо, и лес был как неживой, и только genomer вес слегка покачал головой. Не все напрасно в этом мире (хотя и грош ему цена!), Покуда существуют гири и виден уровень говна!

Его юношеская проба пера, утвержденных Эдуардом Багрицким, не имел ничего общего с тем, что он писал в шестидесятые годы. Сравнение может быть слишком надуманно, но важен сам факт его мульти-событие карьеры. Это так же ясно, как его прибытие в 1935 году, окончив школу, в колледж. 1939 год он учился в Театре-студии Алексея Арбузова и Валентина Плучека. Оттуда мы отправились в Оперно-драматическую студию К. С. Станиславского, став его последним учеником. Когда в СССР начался приступ оголтелого антисемитизма, Александр Александрович, родился Гинзбург, изменила имя, отчество и фамилия в его самый известный псевдоним.

1948 – комедийного спектакля “вас Таймыр” и следуют премьеры всесоюзной знаменитостью. В 1954 году режиссер Михаил Калатозов снял по книге Александра Галича “верные друзья”, из одноименной комедии, содержание которых красиво изложены в небольшой помощи с приложенными к нему цветными кадрами из советского шедевра: “фильм о путешествии, настоящей Одиссее, предпринятой тремя верными друзьями средней упитанности и средних лет”. Тридцать миллионов зрителей в первый год показывают. Успех Галич – драматург, писатель и сценарист – расширились, хотя его пьеса “Матросская Тишина”, где Олег Ефремов собирается открыть театр-студия МХАТа (позднее “современника”), был в 1956 цензурой после генеральной перспективе.

…Возможно, тогда и пришел тот же Галич. Дата появления двух или Галицкой Руси “до” и “после” не было, но была идея “не играет, не Скрипты, не сказать ничего, что требует душа, чтобы сказать”.

Он написал свою первую песню, потом еще, а потом еще и еще. Десятки, если не сотни песен.

…В 1974 году он был посадки на стеклянный коридор “Шереметьево-2” – после тщательного пограничного контроля, с гитарой. Крест, который дал ему Александр Мень, хотели забрать. Он сказал: “Если ты это сделаешь, я останусь”. Не выбран… вылетел в Осло, я читал лекции в Осло по творчеству Станиславского. В Мюнхене вышла книга стихов под названием “крики шепотом”. На радиостанции “Свобода”, которая принимала его штатным сотрудником, сказал: “У микрофона Александр Галич”.

И он рассказывал о своих песнях, о том, как он был предоставлен выбор: навсегда на север или на юг страны, где Иерусалим. “Александр Абрамович, вы-наш враг. Так же, как Солженицын, но вы по-прежнему с гитарой. Logite сразу советский паспорт на стол! И вот ваш билет. Три дня, чтобы собрать чемодан!” Он согласился на десять. И некий полковник Seledkin (очевидцев), включенные в этот день на даче ленту и вдруг я услышал:

Про Китай и про Лаос

Сказал, что дебаты

Но возникла особенно вопрос

Про отца и гения.

Кум docusal огурец

И закончил с мукой:

“Оказался наш отец не отцом, а сукой”.

“Я выбираю свободу быть просто самим собой”.

Взял и на стенде. И, по словам писателя Анатолия Гладилина, “осмелился выступить с политической сатирой, и власти были вынуждены терпеть. Естественно, хмурился, ворчал, но не хочет ссориться с самым популярным драматургом и сценаристом. Сказать, Ладно, пусть поют в Академгородке. Убежден, что даже партаппаратчик среднего звена, заперты в доме на семь замков, тайно включил магнитофон с кассет Галича”.

Это еще вопрос, есть ли у нас сейчас “аппаратчиков”, но эти рекордеры почти совсем нет. Осыпающаяся коричневая пленка “тип 2” на медленном пластиковые катушки. Миллионы маленьких квартир, таких электромеханических устройств стали главными темами, без которых можно было сойти с ума… и, несмотря на все запреты, из динамиков стихи Галиции, если кричал своим магическим шепотом…

…Понимая, что оправдываться нет смысла

Какой позор на поле и никуда не деться,

Наши предки писали предсмертные письма,

И потом, молитва — на веки вечные,

Были просто заперты и к виску — пистолет.

А мы почитаем и чихать, а дьявол — неизвестный регионе!

А нам признание и почет за верность общей подлости!

И мы baucham внуков

И ходить на встречи

И голоса мы слышали — все чище и supranee!..

“Он был самым страдающим человеком на Западе все иммигранты”.

Может быть, для кого-то странно, что об этом говорили, но он сделал. Внешне все выглядит хорошо, лучше не бывает. Не каждый диссидент был такой преференции: офис Радио “Свобода”, квартира в центре Парижа, деньги, книги, гастроли в Америке, Италии, Швеции, Израиля. Все верно, но.. аудитория все равно не та, что в центре Москвы, и на его окраине, в Академгородке, на загородной виллы и апартаменты, табак, газеты под обои намокли и несокрушимым духом свободного пола до потолка… иногда пьяный, иногда трезвый, но всегда очень живой аудиторией из пятидесяти человек на тридцати квадратных метрах. Они слушали его песни, чувствуя, что громкий голос с улиц и переулков, что является выдающимся русским языком:

“Мы перешли на пиво, съели сельдь, закусили это дело koshaleu”

“У папаши у ее пайки цековский, и по праздникам кино с Целиковской”

“Окна, ворота, проемы смотрит, прячется, мусор”

И Корней Иванович Чуковский, слушая на даче в Переделкино в новое стихотворение Галиции, которые он читал с ним, подарил ему свою книгу с надписью: “Ты, Моцарт, бог, и сам не знаю”. (Замечательные мысли об этом Лидия Чуковская Корнеевна; это Галич уже давно знакомы.)

Презентация книги состоялась в шестидесятых годах. А в семидесятых пришли к выводу, что у нас есть три выдающихся бардов: Галича, Высоцкого и Окуджавы. Двух, которых советская власть тоже не очень любил, ушла петь в Москве, и один изгнаны из Москвы, а не петь что-нибудь вроде “лучший город Земли”, на котором человек всегда хозяин, а кто-то еще. Советская власть, известная как Софья Ивановна удалось: на Западе Галиции, не было ничего похожего на любого с Московским “на углу аптека или продуктовый магазин в середине дома.” Появилось практически никаких новых песен. В Париже началась проза. Проза перешли на нет больше стихов писать, “взаимодействие с ними на всех.” Судьбой своих прозаических произведений неизвестны, никто не может найти. Его архив пропал электронной почты.

Что случилось 15 декабря 1977, советская официальная пропаганда говорила о злых и грязных слов, выражая свое ликование. Виноват был, конечно, ЦРУ. Друзья Галича не понаслышке знала, что нагло врать в нашей официальной пропаганды. Нет, это не ЦРУ, и, скорее всего, в Москве “литераторами в штатском”. Никто не давал никаких прямых доказательств, но то, что произошло на фронте Мани, дочь Галиции, Алена Александровна, никогда не верил. “Я был там в 1991 году впервые удалось выйти, я спросил, как это могло произойти? Мне сказали, что он неудачно упал, ноги упирались в батарею были влажными после душа, держа антенну в руках и закрыл. Он также сжег свои руки, у него остались следы на руках…”. Это, и что он умер, не верю…

Это был уже 17-ое число. Я позвонил бабушке Бронной и вдруг она мне говорит: “Все”. Я говорю все это, и я не понимаю, что “все”… и я почувствовал, что все-все, действительно, все. Папы нет.

Потом была череда юбилеев: 70, 80, 90, 100. Возвращение состоялось. Музыканты нашего времени поет его песни на их лечение, а также бесплатный туристы также петь, как в оригинале, и несколько фильмов о нем сняли, и очередная годовщина что-то ранее неизвестное станет явным о жизни поэт, бард и гражданин, проживший пятьдесят лет в Москве и не собирается из него уходить. Ничто не будет предано забвению. Ничего… да, наверное, почти ничего…

Пришел историк возьмет и напишет про нас,

Будет ехидно горький

Это “Непоседы” история.

Остатки, объедки, тряпки,

Ошметки чужого огня:

А в сноске — вот именно в сноске —

Историк вспомнит меня.

Так, на этом вот месте,

За жалкие капли чернил,

Я сама воспитала в одиночку

И крест на свои плечи взвалили.

Так вот эта линия,

Что оставит мне время на чай,

Поистине щедрый свет

Я сказал однажды: “прощай!”

И милый зрелости в возрасте,

И песня перешагнула предел

И любящий крик,

И слышать их вопли не.

Но это будет мой прихвостней

Звенеть и до Судного дня…

И не важно

в сноске историк не вспомнит меня!

Оставить комментарий

Ваш email нигде не будет показанОбязательные для заполнения поля помечены *

*