Главная / Культура / Одно из последних интервью Сергея Юрского: «Что дальше? Подозреваю, молчание»

Одно из последних интервью Сергея Юрского: «Что дальше? Подозреваю, молчание»

Знакомая фраза «Горе от ума» становились все более и более глубокий смысл и объем, который вложил в него автор, рассказывая о драматической судьбе умного человека в России. Получается, неважно, кто представляет власть Фамусовых, Скалозубов, молчаливых — царь, генеральный секретарь или президент. Проходят десятилетия, изменяются владельцы трона, но он все равно остается тот же: чем больше умных людей, то есть, чем больше он образован, тем более наделен талантом сознания, тем больше проблем возникает в его жизни. Если он унижает себя, рано или поздно в своей жизни так или иначе попадает. Поэтому горбатый привыкает к своему уродству. Но только пусть попробует выпрямиться, чтобы что-то изменить не только в своей, но жизнь бесконечно любимой Родины, сразу реакция властей, и это желание жестко подавляются. В лучшем случае, запрет на профессию, убежище, высылка из страны, в худшем тюрьма или смерть. Вот, собственно, это самое «горе от ума» в России. И вот почему в конце концов я не вижу другого выхода: «Карету мне, карету!»

Мукусев. Сергей, ты относишь себя к шестидесятникам, в одной общине, но, скорее, уникальное явление в нашей политической и культурной жизни. «Горе от ума», в том виде, в котором она находится в БДТ им. Г. А. Товстоногова, в духе его можно отнести к творчеству шестидесятников. Вы помните настроения в стране, когда это шоу вышло из?

Юрского периода. Ну, конечно. Это пик хрущевской оттепели. Мы начали улыбаться, шутить. Казалось, что сталинизм ушел навсегда. Общество пробудилось от спячки, от умственной спячки. Оригинальные мысли или идеи, которые резонируют с вашим чувством интимной свободы на потребу обществу. БДТ был на подъеме. Он создал свою аудиторию — мышления, ищущего ответы на самые насущные вопросы жизни. Этот зритель пришел к нам в поисках ответов на наши спектакли. Поэтому наш «горе от ума» это был взрыв. Секрет успеха прост. Главный герой привело к разочарованию, к катастрофе жизнь и страдания это его ум. Мы говорили об этом очень и очень горы. Просто следуйте название пьесы, которая была дана ее автором.

— Я не вижу афиш с именем Грибоедова. Последний раз я видел спектакль в Театра на Таганке Юрий Любимов, и это называется «горе ума».

Было название пьесы изначально. Иногда этот игровой набор. Он даже в театр имени Моссовета. Но, к сожалению, не хватает ума, и горе от него.

— Чьи это проблемы?

Время. Но если говорить о том, что я знаю и что я посвятил свою жизнь — театр, сегодня он во многом сам себя предал. Он стал подобострастно, стремится угодить, чтобы служить. «Все хорошо, все хорошо, приятель.» Короче, театр был комфортным. Поэтому сегодня драма. Или пафосно, или чисто литературная. Театр развратил зрителя. Он стал вульгарно. Все больше и больше становится шоу. И шоу и драмы живут по принципиально разным законам. Шоу объединяет зрителей в безудержное ржание, часто эксплуатируя самые низменные человеческие качества. Театр, спектакль заставил людей думать, оставляя его наедине с его собственной душой, со своей совестью. Понятно, что театр и театральная критика разлюбила театр. Журналистов сегодня интересует «грязное белье» театральных деятелей, а не сам театр. Талантов не стало меньше, но актер на сегодняшний день абсолютно не зависит от автора и режиссера, и от спонсора и продюсера. Кстати, нынешний театр, где он все-таки ушел из театра (далеко от столицы) сегодня преследования которых можно было ожидать меньше всего. Имею в виду деятельность так называемых «православных активистов», не имеющих ничего общего с Церковью или к Православию не имеют. Я говорю это с болью, как человек воцерковленный православный. Они обижены Богом, а не верующие. Православные христиане входят в храм со словами «с праздником», потому что каждый день-это праздник, принадлежащих к Церкви. И вмешиваться во все, особенно в театральной жизни и превратить эту жизнь в Церкви событие или школу для маленьких детей в церкви — это катастрофа для страны и катастрофой для Веры.

Но театр не может существовать отдельно от жизни? А ты сам когда-то писал:

Мир тесен, нас много. Пены памяти.
Накатывает новый вал.
Вы постепенно забываете
Его клятва и то, что было привлекательным.

— Сейчас для меня период молчания. И это уже произошло. Однажды я случайно предвидели такой период. Это было в 1977 году, и я писал об этом в своей первой книге «Кто держит паузу». Все шестидесятые годы я был очень востребован в театре и в кино, и на сцене, и на телевидении. И не потому, что некоторые люди были благосклонны ко мне или у меня был «блат». Ничего подобного. Наоборот. Я была популярна, несмотря на. И наоборот оказался героем своего времени. Ролей в театре и кино как бы нашли меня. Это был бунтарский характер, как мальчик из пьесы В. Розова «В поисках радости». Или как тот же Чацкий. Но звук в 1968 году, в августе, я оказался в Праге.

— В вашей книге «жест» я читал об этом: «…и будут дни и ночи без сна. И будет позор. И страх. 21 августа 68 лет, у меня изменилось мировоззрение. Я перестал играть на гитаре и рассказывать анекдоты. И слушать песни и слушать шутки, я не хочу. И в течение двадцати двух лет, я впал в отчаяние. И если вы родились в музыке души — они были печальны. Двадцать два года-это целая жизнь. Только после того, как этот болезненный период, понятно, чувство, признание того, что ни при каких обстоятельствах отчаиваться-это грех!» Вы так думаете?

— Конечно. Я помню, что после Праги, в корне изменилось, и мой герой. Он перестал быть мятежным, он стал нетерпелив. Очень трудно появился спектакль «цена» Артура Миллера. Но он ушел, и мой герой Виктор Франк стал для меня прототипом нового человека. Весь спектакль он держит оборону, и нет надежды ее вернуть. Как будто защищая осажденный город, где защитники понимать, что ей придется пройти, но все равно защищать его до конца. Герой тогда мне ставить «Мольера» — продолжение того, что я играл в «цене». Кстати, я всегда был счастлив играть Мольера. И спектакль был на сто семь раз! Он был не только борьба с Церковью, борьба с царем, чтобы бороться с цензурой (все это было как бы само собой). Главное. Хотя я человек и пока у меня есть творческий потенциал, я смогу удерживать Форт. Как только потенциал уходит — наступает смерть. Все, что происходит сегодня в нашей стране, чувствуя себя сильно напоминает мне то, что происходило со мной тогда, во время моего первого молчания. Я склоняюсь к молчанию.

— Советские танки в Праге и проблемы, которые вы начали в Ленинграде — они как-то связаны?

Театр остался, но принял мое время. Я об этом открыто говорил Товстоногов. Даже написал ему большое письмо. Он согласился, что я был героем шестидесятников, и настроение, в котором я жил в семидесятые, герой, я может быть не могло. Всему свое время и все заканчивается. Я нашел еще один «стоящий». Спектакль «цена» — это мой «постоянный». Кроме «Мольера» я поставил «человека судьбы» и, наконец, «Фантазии Фарятьева». На этот спектакль, я, наконец, вошел в здание театра, где я работал в течение двадцати лет. Художественный совет театра предложил запретить пьесу, он был подвергнут уничтожающей критике. Я уверен, что это моя лучшая продукция. Кстати, Тенякова в роли Александра признали даже самые злобные критики. Товстоногов все это крайне смущает. Он никогда не хотел прекратить. Конфликт позволил Москве. Общее описание комиссия приняла спектакль, но в театре произошел раскол. Вернее, несоответствие. Этические и эстетические. Я остался без выбора, кроме как уйти. Я должен признать, это была трагедия, но не катастрофа. Мы не должны забывать, что мы живем в полицейско-бюрократического государства, где было «черные списки». Вот список, который я получил. Для меня был закрыт не только театр, но и телевидения, театра и кино. Почти десять лет я был невыездным. Все Центральная киностудия страны была закрыта для меня, и запрет пришел из Ленинграда, и давление постоянно усиливается. Вместе с Наталья Тенякова мы пытались сбежать в Москву. Мы не пустили. Именно в этот момент, в самые тяжелые месяцы, Наташа сменила имя в паспорте на «Юрский». У меня есть следующие строки:

Я пытаюсь понять душу прошлого.
Теперь вы можете сделать это ниже.
Наташа со мной, и все остальное
Больше не со мной.

— Что ты, неся угрозу человечеству?!

— Нет. Конечно, никакой опасности не. Может, кто-то в Литейной, и я вспомнил, что мой отец, Юрий Жихарев, чьи предки были дворяне, и священники, в свое время, был осужден и сослан. Как он ни старался его происхождения не объявлять, не претендует, он всплыл. Это было в 1934 году. Убийство Кирова, охота на «чуждые элементы». И имя мать «накачала» — Романов. Возможно, кто-то сказал, что это возможно случайность играм для королевской семьи. Слава Богу, отец вернулся домой, потому что смена «Ежова к Берии» был некоторое облегчение. Очень короткое. Но все равно какое-то количество людей из тюрем и ссылок возвратились. Вскоре его отец стал художественным руководителем Системы цирки и художественный руководитель Московского цирка на Цветном бульваре. И все же он стал заслуженным артистом РСФСР и скоро оформлен. Тогда, в начале войны, он вступил в партию. Но, видимо, он всегда помнил об этой ссылке и хотел защитить меня во всех отношениях. До 1950 года я не знаю его настоящего имени Жихарев, и носил фамилию Юры, тот же псевдоним, который был взят отец, работая актером.

— И все же вам удалось ехать в Москву?

Да. И, к счастью, Москва-это не просто сложно, но даже лучше, чем Питер в моей популярности. Мои зрители были моими, и они влились в Москве и по всей огромной стране. Например, 1982 год был для меня одним из пиков активности. В Летнем театре. Городского совета в Риге было три моих выступлений. И во всех трех я играл сам — «тема с вариациями» Алешина, «Правда хорошо, а счастье лучше» Островского и «похороны в Калифорнии» Ибрагимбекова. Последний был политический памфлет. Эта пьеса была одним из руководителей Московского комитета партии, и я дал ему запретить играть, плюс сорок две поправки к нему. Началась борьба. Две попытки, чтобы показать премьеру «похороны» осенью 1982 года, в дни смерти Брежнева, а спустя год, в дни похорон Андропова, было сочтено не случайно, политические атаки. Наряду с «самоубийством» Плучек и «Борис Годунов» название «похороны» был закрыт навсегда. Для меня это был последний театральный запрет советской власти. Но, к сожалению, настало время, когда театр перестал быть одним из столпов духовной жизни. Что произошло в Москве за эти сорок лет моей жизни в нем? Сохраняя аудиторию, я полностью потерял интерес в общении с аудиторией или с критиками или журналистами после шоу. Я общаюсь с ними только в театре. Театральное сообщество, Союз театральных деятелей, Всероссийского театрального общества, был недавно организации творческой. Не восхищаясь друг другом, и vzaimoporozhdeniya из Усиминас. Это все ушло, исчезло. Начали появляться небольшие кристаллы, в мелкую клетку Содружества. У меня сложилось такое клетки и назвал его «Артели художников». В общем, девяностые для меня — самый творческий и самый веселый, после победы наше поколение шестидесятников. Под знаменем «Артель художников» собрались замечательные актеры: Филатов, Александр Калягин, невинный, Хазанов, Евстигнеев, Тенякова. Мы делали на сцене Московского Художественного театра «игроков» Гоголя. И тогда мы Тенякова поставить великолепный спектакль по пьесе Ионеско «стулья».

— «Сталин» — это то, что было нужно после всех этих лет отец?

— Мне очень трудно переступить эту границу, вы ставите меня автор пьесы «ужин со Сталиным» Иона Друцэ. На все остальные предложения на Сталина я ответил категорическим отказом. Но на одной работе, я согласился. Это был сценарий фильма «товарищ Сталин» замечательный режиссер Ирина Гедрович. Я буквально «кнутом» и считаете, что эта работа является одной из самых важных в моей жизни. Я убрал указательный палец со Сталиным. Я ставлю вопрос — почему сталинизм не ушел. Почему? И если бы он не был ответ? Может быть, Сталин был vetiverim, что от него ожидали? Сталинизм имеет очень серьезные корни. Только на страх перед людьми обращаться нельзя. Как ни горько это осознавать, но это было полезно. Как легко снять всякую ответственность с себя, периодически выкрикивая: «Ура! Он снова прав!». Печальный факт заключается в том, что сталинизм не закончилась со Смертью Сталина и сегодня она возрождается.

— Это сейчас модно критиковать реструктуризации. А каково Ваше отношение к нему?

— Во-первых, это была та же тьма. Тьма является безусловным. Но потом он стал как-то разбавить. И хотя фильм был запрещен мне, мне удалось сделать это. Тем не менее, он был забанен сразу после. Это «любовь и голуби». И запретили за пропаганду пьянства — он вышел в период lihachevskoe антиалкогольной кампании. Спустя почти тридцать лет, и картина не только старые, но наоборот, становится все более и более популярным. Я гордо рад, что моя дядя Митя стал почти родным для подавляющего большинства людей в нашей стране. Другой мой любимый персонаж — Иван Сергеевич Груздев из «Место встречи изменить нельзя», также популярен сегодня. Потому что этот человек доказал, что он имеет право быть не похожим на других. И своим принципам, он не предаст.

— На плакатах свои литературные вечера, я почти всегда вижу имя Иосифа Бродского.

— Бродский, конечно, гений. Его дар не знал ни усталости, ни исчезать. За тридцать лет, к сожалению, мы увидели не более чем в пять раз. Но жизнь дала мне встречу, и даже дружба, не равными себе, но только с другими великими людьми. Например, в моем возрасте академик-лингвист Андрей Зализняк. Он гений абсолютный. Например, он научно доказал подлинность «Слова о полку Игореве». Он говорит и учит на сорок языков. Он определяется с помощью математической лингвистики, что такое Google, яблоко — вся нынешняя электроника. Это легкий гений. И гениев среди моих друзей. Сергей Аверинцев — философом, знатоком Библии, крупнейший специалист по древней и средневековой литературы, поэтики, философии и культуры — мой старый товарищ еще с древних времен, также был абсолютным гением, и это признано во всем мире.

— Что объединяет их, кроме гения?

— Дело в том, что они жили в одно время. И у меня от этого времени не сохранилось. И результаты их работы, но они не имеют ничего общего с массовой культурой, которая принижает человека.

— Ты написал восемнадцать книг. И теперь на столе писатель Сергей Юрский?

— Я перестал писать. Рука не. И не чувствую, что это кому-то нужно. Но это не страшно. У меня ощущение, что это мне не надо.

Ты сказал Все, что хотел?

— Это возможно. Но что действительно огорчает меня больше. Я скорблю мои отношения с моим кругом. Делайте с моей страной я всегда чувствовала себя в целом. Я никогда не боялась идти к аудитории, где бы она ни произошла в Калининграде или Владивостоке, на полуострове Таймыр или в Кушке. Я был спокоен на сцене любого театра в мире, зная, что в зале сидят русскоязычные люди. Я никогда никого не боялся. Буквально с первых секунд какой-то зал у меня устоявшиеся отношения. Сейчас это уходит, если не ушло совсем. Моего опыта достаточно, чтобы отличить абсолютное от успехов творческих контактов.

А что будет дальше — я подозреваю, что молчание. У меня есть время подумать. В этом сезоне я дал несколько серьезных концертов. Все они были распроданы. Сейчас я готовлю еще несколько. А что будет дальше? Возможно, после все, тишина. Отчаяние это? Нет. Отчаянный человек, и эта цифра, скорее насмешки, чем жалость. Так чего тут отчаиваться? Да, ты старый. Но Бог дал тебе красивая, длинная, трудная, но счастливая жизнь. Вас кто-то обидел? Нет. Теперь ты Кусай локти: Эх, надо бы тогда… ничего подобного. Все было в порядке. Мне пришлось делать то, что он делает. Но это было по-другому. Было много плохого. Да, это было. Следовательно, это было необходимо для кого-то. Следует также остановиться. И что теперь? Сейчас пауза. Но пауза-это уже очень подозрительно, когда тебе уже восемьдесят лет.

На всех не хватит никогда
Ни славы, ни процветания,
Но все-таки в подарок получит
Ваш прошлый год.

…Владимир Мукусев назвал свое интервью «умный человек Сергей Юрский». В этом названии, конечно, читал «великий человек». Наверное, для публикации на Юрских больше подходит слово щедрость. Умных и талантливых в России не редкость. Благородный почти никогда не происходит.