Главная / Культура / Надежда Кондакова: “Так у молодого недостроя начался всемирный перестрой”

Надежда Кондакова: “Так у молодого недостроя начался всемирный перестрой”

Надежда Кондакова – историк и хранитель, хранитель поэзии и поэтам военного поколения, исследователь имеет уникальную интереса к поэзии, который был в России в 60-70-е годы 20-го века.

Сергей Алиханов

Надежда Кондакова родилась в Оренбурге. Он окончил Литературный институт. А. М. Горького. Стихи были опубликованы в толстых журналах.Автор сборников стихов: “чудесный день”, “поле родины”, “дом в чистом поле”, “Стрела”, “перелетная птица”, “кочевье”, “люблю — и потому права”, “инкогнито: стихи прошлого века”, “Москва” написать “море жизни”, “Книга любви”.

Работы отмечены: грантом Президента РФ по культурному издание “Пушкинский календарь” – к 200-летию А. С. Пушкина премии города Москвы в области литературы и искусства, дипломом и медалью Министерства культуры Республики Болгария, премии журнала “Дети Ра” и “Золотой век” российской национальной премии “Капитанская дочка”.

Он заведовал отделом поэзии журнала “Октябрь”, составитель альманахов “День поэзии” -1979, 1980, 1982 переводил поэзию народов СССР.

Член Союза писателей Москвы и Союза писателей России.

Надежда Кондакова и Сергея Алиханова

Наши последние счета “потеряли” встреча с надеждой Кондаковой, в которых мы были, не говорить, не newspoints, живым и радостным, и в то же время, конечно, было грустно на даче в Переделкино. Авторы нашей рубрики Олеся Николаева, Олег Хлебников, Олег Чухонцев жить в том же районе. И имена поэтов, которые там работали или останавливались, стали названия улиц в Новопеределкино, в белое тело, которое стало проглядывают сквозь облетать деревья. Люди там живут на улице Анны Ахматовой, Бориса Пастернака и С. Я. Маршака…

Стихи Надежды Кондаковой яркий пример живой Переделкино атмосферу, которая была без запаса, и это живой литературный уголок. Компактная гостиная поэты дали поразительный результат – в Переделкино была сформирована и создает лирическое пространство великой державы.

Надежда Кондакова – историк и хранитель, хранитель поэзии и поэтам военного поколения, исследователь имеет уникальную интереса к поэзии, который был в России в 60-70-е годы 20-го века. В те годы поэзия вдруг стала неожиданно найти ответы на все несговорчивом и, как мы теперь видим, нерешенных вечных русских вопросов. Потом вдруг казалось – еще одна хорошая аллитерация, рифма потрясающий, тонкий намек – и все изменится и все будет хорошо. Стихи и маленькие деревни стали жить вся страна. Однако, вскоре опять стало ясно, что строки и строфы, ничего существенного – кроме себя – не следует ожидать. Изумительно, но, по сути, бессмысленные стихи, пели разноголосицу осталось в памяти только, и ничего кроме души читателя, не трогать и не менять…

Цитата из резолюции Сената 1826 признать стихотворение Пушкина “Андрей Шенье в темнице” – “…очень заманчиво и подается в распределительную blagonamerenny народу этого пагубного духа, который правительство раскрывается во всем его пространстве”. Пушкин пространства, происходящих в лицее поэтической коммуникации, распространять, расширять, поэту координатах – “от финских хладных скал до пламенной Колхиды, от Перми до Тавриды”, и века изменили Российской Империи. Переделкино поэтическая среда, в которой он живет и работает Надежда Кондакова, стало возрождение Пушкинского этого пространства:

У меня есть ощущение, что в течение длительного времени

мы все, шумеры и ацтеки,

ушел, исчез, опустился на дно,

остались где-то там, в двадцатом веке.

И застыл в рот, и в амальгаме врет

и даже те, кто глотает, кто такие дети

растаяла, не ушла в свою очередь,

как алкоголь в огне, исчез на рассвете.

…Что Европейская ночь на земле

поэт услышал в блестящий бред,

мы чувствуем в феврале

в Московии за последние…

Надежда Кондакова Оренбург на “Эхе Москвы” беседу с Павлом Рыковым и читает стихи – https://youtu.be/UYbITGcR1RM

Трагическая судьба рода Кондакова – бабушки и дедушки по материнской и отцовской стороны поэт скончался после раскулачивания, наиболее остро тема ее работы:

И тогда — я верю —

Господь всех нас услышит

все ангельское воинство будет приветствовать нас,

и тем ближе к нему,

кто в Бутово дыхание цветов,

и для тех, кому за Виксбург морозный — звезды сияют.

И простить тех, кто на Беломорканале,

на Соловках и под Магаданом,

как сваи, в землю забили

и мучают одним словом, Богом.

Тогда, может быть, нынешний ловцами человеков

для их сладкой сообщения

не пройдет трюк с конца греков,

но милость римлян рано…

О произведении надежды Кондаковой опубликовал множество статей.

Евгений Рейн, наш автор писал: “…оно является естественной частью национального поток, и из-за этого своего дара, который ей подсказал, что естественная мелодия, этот ритм, эти слова она часть нашего языка, язык как современных, так и исторических, и, возможно, частично архаичные. И она превратила его в текст, естественный, сильный, эмоциональный текст”.

Рене Герра, всемирно известный rascist, доктор филологических наук Парижского университета говорит: “Надежда Кондакова-поэт особенный, как никто другой, ни в предыдущих поэтов, ни его современники, но по благодати Божией, настоящий поэт. Что она говорит – наплевать. Важно, чтобы ее поэтическое восприятие и поэтического выражения мира. Диапазон ее творчества огромно. Содержание ее поэзии-это глубокое, богатое и разнообразное. Поэзия-это молитва, кто как не применимо, так как Кондакова и молитва повлияла на ее не только в религиозной поэзии, но и в поэзии, религиозные мотивы. Стихи Кондакова могут быть применены слова Жуковского: “Поэзия есть Бог в святых мечтах земли”.

Виталий штемпель, поэт, редактор журнала “Плавучий мост” заключил: “почему стихи Надежды Кондаковой читателя ждет ее стихи? Какая притягательная сила творчества этого замечательного поэта? Я думаю, одна из причин-это возможность привлечь читателя в описываемых действий, делая его своим компаньоном. Доверительного тона не хватает. Когда читаешь ее стихи, вы найдете их невероятной привязанности к “сцене”. Я бы назвал это наличие памяти. Читатель верит ей, сопереживает ей. Ее ручка никогда не движет злоба и ненависть. Но всегда любовь и стремление к примирению. Примирение, даже с врагами ее любовь…”.

В “Литературной газете” было опубликовано замечательное интервью, Надежда Кондакова, состоявшейся критик Денис Зуев. Искренние, с исповедальной глубиной, показывая чистоту и все трагические настроения истоки ее творчества. И в то же время он подчеркивает тенденции современной поэзии. Выдержки из интервью: “Моя судьба не была обычной для писателей моего поколения, я начал публиковать рано, в колледж поступил в 19 лет, за два года университета и публикаций в журналах.

Вторая книга вышла только через шесть лет после первого, это я “передержать” в таблице и еще не читал, не нравится. Это недовольство побудило меня изменить – я решил уйти из журнала “Октябрь”, где проработал восемь лет. Потом покрутили пальцем у виска… но этот шаг раньше. Через год в “Советский писатель” выпустил “стрелу” (1983), затем – одна за другой – три книги. И только тогда я поняла, что я не могу ездить в санях и летать свободно, как птица. “Поэзия, осмелюсь сказать, требует всего человека” – эти многозначительные слова Пушкина, мы легкомысленно игнорируем его…

Мой личный опыт свидетельствует в пользу того, что “и швец, и жнец, и на дуде игрец” – непродуктивно для писателя путь. Нельзя отвлекаться от главного, в обмен на дар, данный вам Богом, за все, что литературы, связанной с шума и суеты, ненужных “толковища,” борьба за или против чего-то. Борис Слуцкий сформулировал точно: “надо думать, а не улыбаться, надо книжки умные читать”. Это часть профессии, может быть, самое главное… горько сожалеть о потерянном времени. Это точно, ненаписанные стихи, потерял вдохновение и непрочитанных книг. Замена их – пустота, вода, толкут в ступке.

К счастью, отсутствие поэзии в моей жизни, Я заменил ее присутствие в Пушкине. Уже несколько лет Мой муж и я… работал на культурные книгу “Пушкинский календарь”, который был выпущен в связи с юбилеем поэта, и дал нам много радости…

… Я сделал много переводов – часто podstranice. И стал внутренне чувствовать некоторую инерцию слова, отсутствие стилистических сопротивление, был, как сказал когда-то Белла Ахмадулина, “привычка ставить слово после слова” … около полутора лет не писать вообще, много ездил по стране, выступал на совместной с Валерием Золотухиным вечера. Но в очередной раз почувствовал поэтический “зуд” – и это были очень разные стихи, разные стили и энергией, наполнены смыслами…

…Различных коммуникативных форм языка возросла “обеспеченность”, скорость проникновения слова через культурные слои. И поскольку поэзия наполнена неизведанный вид энергии “явление языка” (А. А. Потебни) и, следовательно, высшая форма человеческого общения, наиболее лаконичный и точный, он не мог обойти ее стороной. Поэтому язык поэзии сегодня стало намного сложнее, и богаче, однако, был его “светскости” энергия “мельчают”. Большую роль сыграл интернет, который я отношусь с большим пиететом и никогда не ругайте.

Я был лично знаком со всеми старшими поэтами, дожил до середины 70-х годов, почти все мои сверстники и те, кто на 10-15 лет моложе. Многих из этих людей я дружила. Я был свидетелем великих потрясений и низкие проявления человеческого духа. Я хочу рассказать нелицеприятную правду о литературном процессе, что я должен был быть, и без иронии задуматься о взлетах и падениях русского реализма XX века и русского пост-модернизма…

Мне кажется, что изначально поэт пишет не для читателя. Для него литература – это способ выжить в энтропии жизни… и сравнить эти стихи с “драгоценными винами” – это не преувеличение…

…современной литературе слишком удален от человека, которого она ищет смыслов в смыслы и идеи, а не в реальной жизни, и если жить, слишком прямолинейно и примитивно проявлениях.

Вместе с великой литературой, “проглотил” в молодости, это страшно отечественной истории XX века, а также открыл для меня раньше. Бесчеловечное зло в уничтожении царской семьи большевиками. Несчастливая Сага моей семьи – раскулачили и объявили “врагами народа” родителей отца и мать, простые русские крестьяне…

На меня большое влияние, был журнал Твардовского “новый мир”, который я стала регулярно читать мне было 17, и Солженицын, Варлам Шаламов, Олег Волков, читал в самиздате. Эти факторы и эти великие личности сформировали мою гражданской и человеческой позиции. Для первые уроки жизни и поэзии я благодарен Оренбургской литературной группе. Безупречное поведение в литературной жизни, самоиронии и вкуса я узнал от Владимира Соколова. Межиров и рассказал мне тайну поэзии – его “некредитные” звук. И я всю жизнь учился у тех поэтов, чьи стихи были любили и продолжаем любить.

Поэта в мире – вечный студент”.

“Новые Известия” писали о творчестве надежды Кондаковой – издание антологии Евгения Евтушенко “десять веков русской поэзии” материалов, посвященных поэту: “это событие для Надежды была встреча с Владимиром Соколовым. Он совершенно лишен был их выморочной узкий, жара-обработанная к Борису Пастернаку, и шестидесятников, которые видели в нем своего учителя.

От кого вы узнали? Слово.

Синичка идет в тетрадь.

Жить учился в болиголов,

Владимир-Свет-Соколов

и блок тогда

умереть.

Большое Надя узнала и товарищей в Институте.

То, что я был неправ, предсказывая его будущее? Потом я заметил, что она отказалась от национальной oleography от рутины кокошник и сарафан, но рискует стать “просто еще один поэт, без кокошнике и сарафане, без знаков препинания”, а “мантия Европейского постмодернизма”. И добавил: “поистине мужественная женщина”. Но он подтвердил, что мужества ей было не занимать. Он нуждался в надежде пережить смерть мужа, чтобы не дрогнуть, когда ее обвинили в предательстве бывшего окружения. Но у нее хватило мужества сбросить с декоративной дырявые тоги пафосно постмодернизм, как только она чувствовала себя не вы.

Признавшись в стихах, Надежда Кондакова сказал, что перелом в ее душе произошел в октябре 1993 года, когда страна была на грани гражданской войны. Потом Надя подавляющее чувствовал, что христианская женщина должна делать все, чтобы не допустить братоубийства. И это привело ее не к истошным самосознанием истерить, как некоторые декоративные христианства, и глубокая внутренняя трансформация:

Я вглядываюсь в лица,

уже белее, чем мел,

и за врагов молиться

узнать больше несмело…

В противном случае – тупик:

Твой дед – путь моего деда,

мой отец до смерти, презирали вашего отца.

И из этого нет выхода, это

ненависть не имеет конца.

Удачи Надежда Кондакова, что она доверяла своему внутреннему голосу. Это не правда, что поэт окончательно формируется в молодом возрасте. Это произошло с Маяковским и его первом томе несравненно лучше, чем все, что он писал позднее, хотя фрагменты из незавершенной поэмы показывают, что его гений был еще жив, но сил жить уже не было. Но пример Пастернака, открыто заново в его более поздних романа, или Анна Ахматова, кто закончил “Реквием” после пятидесяти, показывает, что поэтическое развитие не остановится, пока жива совесть, способность сопереживания со всеми людьми на родине и в мире”.

Бесценный образовательный и редакционный вклад надежды Кондаковой в современной поэзии, но главное-это наше общее наследие – свои стихи:

* * *

Кто знает – может это и есть счастье

Что неопытные, это

Только на мгновение! и то нечасто

Смотрит в окно.

И, возможно, самого искусства

Только одна подпись,

В жизни ушедшего чувства

Должно быть слово рождается…

* * *

Не ревнуй меня к прошлому

на неуживчивости “слава”

забыты и заброшены

в прошлом году кювет.

Он был в жизни цыган,

Да, пиво в

А Высоцкий – шампанское

И Вампилов – водка.

В неустроенной гостиная,

В переполненном зале

Я делаю пальцами

Для поэзии поцеловались.

Только в какой-то малости,

или в той же новости –

и безумная жалость

и полного одиночества.

* * *

Там были многие из нас на лодке…

А. С. Пушкин

И поэтому у нас было мало

идут в дом Пушкина,

теперь, кто получил

на лодке золота.

Это — с ярмарки едет,

и его не волнует

кто лукавит, кто бредит,

кто пьет вино.

Ну, что, космологии,

parmeliopsis везде

рыбу ловит и ловит

в мутной воде,

круглолицый пишет книгу

врут про муки души…

Мне жалко ребенка

где-то в российской глуши!

Он над Тютчева плачет

он не знает о

что случилось иначе

на мир золотых…

Здесь

Что ты здесь делаешь?

— Я научился терпению, брат!

С колокольни высокой

красная стена косы,

и плевки, связанных с

ослабление ветра назад…

— Тебе придется сначала начинать?

— Спаси меня, Боже — первых!

Я был среди тех

кто копьем его раны язвил,

принес ему уксус

смерть на кресте на муки смеется…

Это был твой успех!

Но мне и тогда он сделал!

Это страшно, мой брат,

Знать, что ты в темноте происходило.

— А что насчет стены?

Стены, как было темно,

как всегда, за стеной —

сказал балабол, говорит…

Ты сам балабол —

не ставьте так долго…

Только каждый второй

заполняет свой алкоголь.

— Ну, дырки в стене?

— Ну, дыры в стене не видно.

Я ж тебе говорю,

что тоже учился терпению:

с колокольни высокой

красная стена плюнуть,

отсутствия любви, чтобы выжить

и писать на табличках без содрогания.

— Переписать позже?

Чернила высохли давно.

Все подчистки, помарки,

все белые пятна из.

Только хлеб и вино,

только честный хлеб и вино

сохранить сейчас

поблудив мировой души…

Прощеное Воскресенье…

Твой дед — путь моего деда,

мой отец до смерти, презирали вашего отца.

И из этого нет выхода, это

ненависть не имеет конца.

И пока мы не собираемся стоять на коленях —

в Белый дом, желтый, Лубянской тюрьме —

в нашей стране будет править мумии Ленина

в наш вагон, чтобы использовать тень реки Колымы.

И пока мы все стоим здесь на колени —

все, как один, и поставил, и сидит,

особенно в тишине все смотрели…

(Ох, и теперь, потягивая пиво,

смеяться, по сторонам поглядывают,

Похлопывание по плечу,

мол, все происходит,

говорят, история — ушлые женщины, все оправдано), —

пока вы не встать — у нас есть Господь в долг

непростую и ненавидя друг друга,

ненавидел и Непрощенный,

panamina месть и месть…

Вот и твердым, как лунатик, как по маслу,

пусть мама окончательно похоронил,

будет отслужена панихида, слезы —

ХХ века будут рыдать, не проклинать.

И тогда — я верю —

Господь всех нас услышит

все ангельское воинство будет приветствовать нас,

и тем ближе к нему,

кто в Бутово дыхание цветов,

и для тех, кому за Виксбург морозный — звезды сияют.

И простить тех, кто на Беломорканале,

на Соловках и под Магаданом,

как сваи, в землю забили

и мучают одним словом, Богом.

Тогда, может быть, нынешний ловцами человеков

для их сладкой сообщения

не пройдет трюк с конца греков,

но милость римлян рано…

Давайте вместе молиться

ибо Ирод, Сталин, Хрущев,

для всех преследований за Иудин грех

нашего народа — Непрощенный

в Прощеное воскресенье

все целуются, все прощения,

в пост перед отъездом, чтобы ожидать спасения,

Родина-мать в воскресенье…

* * *

Привет, дятел! Вы должны быть сумасшедшим

сел под моим окном.

Даже дождь законопатить,

даже днем здесь темно и пусто.

Я тоже долго верить в чудо

неподкупная совесть человека,

мира постучала в ложь и блуд

detskou неопытные руки.

И теперь, почти над пропастью,

где невозможно помочь и перемогать,

сердце, как mannoy небес,

Я кормлю отчаянные и ночь.

* * *

Ты говоришь: Не плачь, еще не время,

пока нет, они сказали, Не плачь…

Но желтый лист целует корону,

поцелуй, как Иуда, как палач.

Открыт осенний мерзкие объятия

и мы одни среди летающих стрел.

…Я рисую рта и правильное платье,

для меня, и вы смотреть без слез.

* * *

Поставить на Красное и черное,

шаг в бессознательное, до дна,

и жизнь покажется гипнотический

просто жалко казино.

Японцы, потеряв штук,

крупье — невозмутимым, как плут, —

мы, кто делает пазлы?

кто решает здесь?

* * *

Мне опостыла с нашими читателями,

глотатель коричневый, тюри и каши…

И помню, какие это были праздники!

Ах, как мы любили “Анна Каренина”,

от первой любви умираю, неожиданный

в глубине некоторых российских отверстия!

По прошествии времени мы ушли, и рябина

из окна видна за версту…

Мы писали письма — Борис и Марина!

Опавшие листья, ловя на лету

мы Розанов ломал гений,

нас Лермонтов-мальчик во сне.

И не было больше в России явления

чем в русской литературе, как мне кажется.

Как мы узнали друг друга по дороге

в верхней, securenvoy — в боль! — губа,

что касается книги блока стихи Гумилева

мы были тайно спрятаны от глаз КГБ…

И все к — ры и каши?

И фантазии морок? Триллеры и ужастики?

И мы теперь без нашей литературы

Слева от дома? Немного…

Русской истории

Ворота узкие,

шаги небольшие,

с перегрузки

затем с расстрелами.

И все пока Ново нам:

а там на скатерти,

и Godunovi

стоя на крыльце.

Затем churumuri,

затем tunzelmann

чтобы быть известным как тиранов

и самозванцы.

Стать прихвостнями

с глазами ребенка

потом вдруг — кулак,

а потом — советская.

Чтобы быть известным как подпевалы

не в поле до уха —

власти ряженых,

этот проклятый голос.

Но то, что крестили

при встрече со злым,

это будет соответствовать

в любви к Родине…

* * *

У меня такое чувство, что внизу,

в некоторых обречен погружной,

подводная лодка затонула

и если не в отчаянии, в страхе.

У меня есть ощущение, что в течение длительного времени

мы все, шумеры и ацтеки,

ушел, исчез, опустился на дно,

остались где-то там, в двадцатом веке.

И застыл в рот, и в амальгаме врет

и даже те, кто глотает, кто такие дети

растаяла, не ушла в свою очередь,

как алкоголь в огне, исчез на рассвете.

…Что Европейская ночь на земле

поэт услышал в блестящий бред,

мы чувствуем в феврале

в Московии за последние…

* * *

Ни звонка, ни колокола,

нет калиточки стука.

Ни ты, ни сын

ни девушки, ни друга.

Только листья с рисунком

выжившие холодной

а мечты иллюзорны,

так спешить.

Да, колючего терновника,

помимо касты,

поставить иголки нам

через забор щелястый —

и через наши сомнения

наши беды потока

наши более или менее

Линия света.

Здесь я нахожусь в потрясающей,

сразу лишившись речи,

пятый год публикации —

до веры в заседании.

Памяти Володи

В предпоследний поцелуй

на больничной простыне

так много боли, что это — знание

о тебе и обо мне.

И пока губы к губам,

и пока душа в душу,

Я не говорю о том, как Люба

дни, которые уже прошли…

Нет страсти, нет желания

легкая старческая рука,

но в ночь зарево

и выключать на расстоянии.

И что там со знаниями

последний поцелуй

в конце немой, —

знаю только я и ты…

* * *

Читать годочков

только жизнь,

ведь ни сын, ни дочь

вы мне оставили.

Это ваша неприятность,

или моя вина?

Только звука нет

мертвая тишина.

Ли старый режим

жаждет другой режим?

Просто непостижимо

быть на земле — одна!

Думал, удивлялся

но не говоря,

никогда не видел,

где в преддверии открытия.

Стучать в темные ворота,

Базз дверной звонок —

вы все молитвы

все обо мне одном.

Она напророчила,

знаю это наизусть:

последние обесточить,

будущее — свет.

Мертвые и живые

вместе в один ряд

стоят и, как в первый раз

в жизни, говорят…

* * *

Похоронены все, кто мог,

и замки все воздушные сожгли.

Ну, душа, ты жила

в прах, исчезнуть в тылу?

Теперь перейдем к дальним морям —

худой в Иудейской пустыне,

чтобы сжечь останки кораблей

в молитвах о бессмертии и сын.

Все что жил, пытали, и жгли,

и в память о безудержной толпы,

одна слеза заволокла глаза,

другой разрыв в небе исчез.

И тот, кто машет издалека рукой

уже видны, но еще более неожиданными, —

другая жизнь и другая история

не Туласи палец безымянный…

* * *

В голубое свечение фиолетово

желтый — squatina.

Жду бабье лето

мужские и зимние.

Ожидаем отката

последние razory,

снова потянуло в воронку

огненный глаз.

И поселить большого

в самом сердце голубя.

И за это я обещаю

плакать и молиться.

* * *

Оглушенный и ошеломленный —

не ошибаюсь в вас? —

счастья режут ужасно

с неба на землю.

Как мы будем делать это

в память теребя

последние, Чтобы не росли

больше себя?

Это не дано для роста

и не агорот.

Счастья, не украденное

наоборот!

Горе было немного, если —

Стинг да волнует?

Она не сломалась ли

и пусть живут?

А теперь — на крыльцо,

счастье по случаю,

как на белой скатерти

или по тонкому льду.

* * *

Готовы ли вы, ласковый и нежный,

чтобы встать со мной

неизбежный, неизбежный

крыльцо земле?

Ты готов целовать камни,

отказались после?

Любовь, как благодать,

ждать ответа?

Готовы ли вы? Я не готов

умереть:

вот стоит рядом с тобой и словом! —

надо выбрать…

* * *

С нами, милый?! Я все больше и больше

приходит на ум:

поэтому последний виноград слаще —

почти изюма.

Так на последнее испытание,

камни градом,

отдав половину моей жизни и Мое Царство,

уже смотрю.

Так что не звоните, не ищите

земные радости,

но молча ждут в пепел,

так как снег выпал.

Все верно… но если в ночь каждый

о исполать! —

умирать от жажды,

затем снова жечь?

И если он не будет платить

и вход в пике,

но только нежность нажал

щека к щеке?!

Знаешь, осень, одиноко

по пути

Господь посмотрел на нас-Дольне глаз

и дал пройти.

ГОД РОЖДЕНИЯ ПОСЛЕВОЕННЫЙ

Я должен родиться на земле.

День Января. Оренбург. Дорога

Он кажется потерянным в тумане

Скупой под руководством Козерога.

Месить снег тонкие сапоги,

Колесо буксует и потом.

ХХ века, по крайней мере, ты поможешь мне,

Отдельная боль из моего тела.

Вижу Плачет девушка в тени —

Мать, Мэри, плохой, худой…

Я должен быть рожден на земле,

Разъяренные молодые ветви.

***

Если прижаться в июле-земля,

Чувствуя телом лопуха и ромашки

Лысый горькую кашу, —

Помните, наверное, о хлебе на столе.

Помните о матери. Молодой и темной,

Глину замешивают и ведра носила,

Ей помогали злые духи, —

Как еще она могла

Чтобы выдержать засуху, Мор, недород,

Карточки, голод, война, похоронки,

Избушка родителей на краю, на обочине,

Камни летят в их огород…

***

Gromki, кожаные куртки, меховые шапки,

Крепдешин, вуаль.

Инвалиды, нищие,

Запрещающий портреты.

На стене — отцовская куртка.

Черный динамик.

В памяти детей как зуммер,

Страшный крик, что кто-то умер.

Слезы мамы. Сердце сжалось.

Дальше — выключил свет…

Это все, что мне осталось

Из пятидесятых.

* * *

Мокрый сад, шумный хит и Мисс

Выйти в дождь, чтобы открыть дверь…

Неужели это все произошло

Не начнется теперь?

Это все произошло:

В дождь, чтобы открыть дверь

Мокрый сад, шумный хит и Мисс

Близость неизбежных потерь…

Дом

Вот и продал родительский дом.

Так что, некуда вернуться.

Итак, я в Уральских горах

Мой только степи осталось?

Оставил свои травы,

Да полынь на глиняный холм,

Да, пространство русской земли —

В Охотском море неглубокое море.

Так же, как это было во сне:

Я — тигренок, а через замерзшую степь,

И беспощадно сердце во мне,

Беззвездное небо над головой?

Я сейчас вернусь… на берегу реки

Как волки, степные бури

Будет душу лечить от депрессии

И жить, чтобы зализывать свои раны.

И, почти бездыханного, в ответ

Моя нежность разбудить.

Мой дом — белый беспощадный свет

Будет навсегда в пустыне, чтобы показать.

* * *

Овраги, пастбища,в крапинку

Я разделяю вашу не стыдно.

Я, чтобы ты был моим рабом и рябины

В родной дочери подходит.

Я выбираю колючий цветок

Изысканный цвет назло,

Потому что жизнь-это небесное явление,

И не простое ремесло

Не суеверная примета,

И веков

Сухой цвет земли —

Чертополох, лабазник, тоска…

* * *

В одежде овечьей, в зарубежной doublest

и вальчи кожи

вы были когда-то надежный дублер

отчаянный дурак.

О молодость, молодость, Как смешно

ваши стенды,

как слепы ваши ненадежные скрепы,

пустые карманы.

Как глупо прощался с любимым ребенком

мой нерожденный…

О молодость, молодость, тысяча проклятий

неловко баннеры!

В совет нечестивых идти? Иди!

Потихоньку – слушал.

Скажи мне сейчас, хватит под завязку

Иль еще мало?

Где плевелы неверия, есть

глупо duralast.

Хромота плевел исчез Полуда –

порода была выведена.

О молодость, молодость, латать дыры,

Я поставил патч.

… Но что я без вас, дорогие мои

и что без меня вы!

* * *

Памяти Б. П.

Сыграй мне, скрипач дорогой,

эта музыка играть

что сердце, как голубь, аккуратно

вытащил радость на небесах.

Что всплыли большие огни

в небе тревожный день

и музыка этого достаточно

не только для меня.

Итак, мой возлюбленный, мой бывший,

стыдно не скрывая свое лицо,

стоял простил и простил

перед музыка от Бога-Отца.

* * *

Оставить последний свидетель

серый эпоху следует

и слушателей и gladiali,

и animately идеи.

Выходите и мы, не зная лучшего

ученики, на примере других

но не Тютчева и Леонтьев,

и Кожинова с Бахтиным.

Из рук второй и третьей представлены,

но не бред и торт

и все, что предано и продано

на стремительно растущем рынке земли.

Девяностые

“Вагоны были обычные линии…”

А. Блок

Исчез – желтый и синий.

Зеленых плакали и пели

дрожь, невыносимую

простонародную флейту.

И флейты в сопровождении Jalade

Трансфер, душу радуют

одежда из турецких месторождений

в тех девяностых, бесплатные.

Некоторые идут на взлет

вы пытались построить.

И я все еще мог молиться

у вас есть Господь на Троицу.

И я еще мог надеяться

в России храм Божий,

что я посадил дерево

вы oligogene.

Свобода бить неуверенно

кто-то в желудке, и многие.

Но музыка была утрачена

остается только верить.

В августе и феврале погода

Недостроенный perestro эпохи.

Мы делаем это в дом сильного

что горит огонь они, как Троя,

виде omersa страны.

В августе и феврале погода,

не может быть невидимым в будущем или копать.

Господи, спаси нас от прыжка!

Всецарица, крик помощи!

Потом некоторые плачут от счастья

Он просит жизни,

беременная, беременная Настя

Семенников молится святым.

Просит о Великой резолюции

для себя, как будто для страны

о прощении, о неразлучные,

на противоядие войны.

Но войны, neznanskii и najdenski

тысячи невостребованных детей.

Как всегда и постоянно, на Гражданской,

победитель будет без милости.

Потому что Фрося не в вопрос,

и веры больше нет.

И пользу не откроет нам в Форос

захватывающий авиабилет.

И помните, Иван на диване

как был восемнадцатый в серии

его дед, моряк в фоновом режиме

Японский страшный холод,

как “Варяг” был потоплен возле

и дрожали в отрубленную руку

Мичман, измельченные ракушки

дальномер, зажатым в кулаке.

Поэтому молодой недострой

начали перестраивать мир.

И горела огнем, он, как Троя,

словно тысяча захватили Трою.

…В августе погода в феврале

не может быть невидимым в будущем или копать.

Господь, возьми их все на входе,

Всецарица, крик помощи!

Для людей, измученных структуры,

дезорганизация балок и стропил,

пили водку и пели под настроение

но слепой любви к своей родине.

И не веря масса коротышек.

не принимать участника в качестве примера,

знал: два бескровных революций

тот же глаз.

В Лазареву Субботу

Дед был в вышиванке на узкой койке.

И от невидимых высот

его палачи обещали Кара,

и посыпались цветы.

И эта печаль пела мобильного,

потом бах, потом Моцарт, светящиеся в темноте,

и в этих цветах закопали могилу,

могила, которой нет на земле.

И когда на Украине или в Украине

переехал жить гробы,

дед поднялся, и в человеческой пустыне

русских там было больше судьбы.

Музей

Ее отец был вообще отличный полет

знал Сталин, Хрущев был вхож в дом.

Ли доспехи, он изобрел,

будь фюзеляжа самолета

сейчас вспоминаю с трудом.

И у них была маленькая квартира

всего в 140 метрах – четыре:

четыре комнаты и два туалета;

на полках – три золотые чаши

и много церковных книг.

Когда отец умер, она плакала

на Новодевичьем… а потом

забрала бабушка – мать генерала,

могут ли в доме престарелых,

или просто в дурдом.

С тех пор я никогда не был.

Она написала об отце книги, снимали фильмы,

перед пионерами были.

И в комнате, где бабушка жила,

Музей живет долго.

Облепиха

Облепиховое копошились, копошились, плетеный.

Если вы его любили, почему не умирает

от отчаяния, от знания

сердце взято в тиски,

от него ко мне желания

и мой ему – скука!

Облепиха, облепиха, она колючая, как вор,

зачем вы будите лихо, если он не справится?

Почему ты пленен ею,

взял в глухую муть,

что вы делаете их,

nasreddinova сделал?!

И с тех пор, пересечение, прохожих на виду,

левый берег ваш, а справа, куда я иду.

Я иду и сухие слезы

едкий ветер, как дым.

И от этой жалкой прозы

невозможно все три.

* * *

Дует ветер furshtatsky,

больно крыла

военный, штатский

посмотри где-то в прошлом.

Мы часовые

друг друга в судьбу

что дал совет

могу ли я, а вы.

Горстка мелочи, Ясень

от былого огня,

память слепых

вплоть до сего дня.

До Урала, чалки,

до суда, что глубокая,

где есть от сделок

ложные мяч Паркс.

Нет ни тени Deiphobus,

это привело к Аиду,

друг гробу

в школьной форме стоит.

* * *

Я Феникс

женственна, как говорят в Китае,

как сказал

Я не китаец, и Олег Чухонцев.

Я уже в третий раз – да, из ада из пепла

Я уже в пятый раз – сухая вода,

горе не удалось, рыдания ослеплен,

сходили с ума по пустякам.

Потом пошли другие гости

отчаяние, безумие и страх.

Поэт ищет людей, чтобы сделать ногти? –

Так вот и я! –

Сжечь на костре,

утонуть в море, отдать на переплавку –

не страшно мне, я уже прошел.

Я похоронил сына, я петлю

человек с горла мертвого сняли.

Второй муж был похоронен, –

Альцгеймера служил три года.

Цветы завяли. Высохнуть чернила.

Скажи мне, что внутри меня?

…Это третий муж рядом со мной

из прошлого, сгорел дотла,

глядя в его глаза.

…Я действительно птица на земле был?

* * *

Память-это бутылка,

тонкие стены,

девочка-Белоснежка,

ушибленные колени,

Помню, как всерьез

школа пересменка –

мальчик у нее был свист

робко из-за стены?

Этой осенью фиал

будет лето suplem с осами,

с красные пятна,

золото brasami.

Не разбивают, бутылку,

не recipesa, фляги

листья далеко,

из сусального золота.

Осень krestoslovitsa,

загадка, трудно сделать.

Но он готовится

долгая дорога.

На дороге рядом

никого не бросит,

только на краю пирса

о последнем прошу.

* * *

Сентября. Беспутная дорога.

Ухабистой дорожке.

Глубокую даль, и глубоко-глубоко.

Поэтому воздух пуст…

Так неба много…

И путь от Бога до порога

Короче говоря, песня соловья.

* * *

Счастье-это призрачная мгновенно

uskolzauschuu опасно.

И когда огонь в его жилах,

а когда светло и ясно.

А в финале жизнь коротка —

что это было, или нет…

Капал ли Бог украдкой

исчезающие чернила.

За награду

Вот и все, теперь это не важно:

и президентов искреннюю ложь

и приз твой, и Рой бумаги

кто не верит в молодежь.

И все, что было — голодный сытого Ил,

вся твоя жизнь — сейчас, издалека,

с палубы и волны грязные мыть, —

бессмысленный, жестокий, большой.

* * *

На фоне пигмеев большие идут — здорово

почти тектонический сдвиг эпох.

Так оно и было. Сталь циферблат серебряный — лица,

и кружки стали обычным лицах подлецов.

Наш век седле, смеялись, стыдили, опозорилась,

и тихо простить, и vinilla, и, как будто во сне,

ужа и ежа, как Мичурин, ужасно пересек,

и вырос гномы, и спокойно пошел по всей стране.

На фоне пигмеев, на месте большого пожарища

великая страна, повторил “Титаник”, точно

Я сопровождать вас, мой дорогой друг

как Гоголь хотел сказать, и ты уходишь в ночь.

И пусть мы не были вы поддержали

пусть многие из нас не сносить головы,

мы в мерзлую землю придет, последнее пламя

большой пожар, который сжег тебя.

* * *

Сети ловца, от слов мятежных

Комсомольцы, нынешние женщины,

воспоминания неизбежны

держать мое зрение и слух!

Я не хочу слышать этот бред

и помните, чтобы не простаивать талькоз,

так что бедной церкви на массы

мой дух стал беспомощным и нуждающимся.

Итак, в свете изменившихся гора

и глаза очистились от слез,

к божественному раздолье

облако Облако переноски.

Вот когда я вижу, как пламя

ожоги Amarok и тьмы.

…И тот, кто сжалился над нами,

тихо popradem по одному.

* * *

Влажные гортензии в нашем саду,

пригнулся к Земле лозы.

За слезы любимой мы будем в аду

для этих материалов, честные слезы.

Давайте любить и любил прощать,

оплошность мала, чтобы поставить в кавычки.

Давайте навсегда любовь обещание

навсегда! — ты меня слышишь? — не по привычке.

И если черные небеса над нами,

а если опять Таглит отсутствие свободы,

давайте друг другу смотреть в глаза

и руку протяни — у верхнего входа.

В Памяти Бориса Примерова

Годы ушли на

чтобы разбить

с верой, что в решете

можете набирать воду.

С памятью о другом

медленный бизнес

лет десятьдвенадцать,

еле тащусь.

Маленький личный ад

или большой?

Смотреть сердца назад:

слезы как клоуны.

А впереди что

хуже и Беспрозванный.

Не подтвердить взаимосвязь

без бакшиша, без сплетен.

Так bastarache

тащусь, Цуг, Цуг,

моей памяти и речи

Ноготковым еще с перепугу.

* * *

Вы говорите совок.

И я повторяю — лопата,

и замерзшую землю, и тачка, и выбрать…

А мама — ни в чем не виноваты,

и твой отец-троцкист — не мировое зло.

Теперь мне всех жалко

и сытый и голодный,

и правильно и неправильно, и потому что

погиб в борьбе с бесплодием

и погрузился в Amarok и тьмы.

ХХ века не осталось надежды.

И двадцать первый крутится в голове,

как мелкий бес, это бои без правил

и говорит лживым языком.

“Развал” или “развал” —

из глубин филологии,

от человеческой памяти, беспамятства и тьмы

протектора не стигматы, но только смысл бедных

тщеславия и торжества

то, что мы заказали.

…Как внучка кулака, и вы, как сын троцкиста,

сиди спокойно на крыльце бок о бок,

смотреть наконец огонь идеалист

и русский задний ум (с хохляцким акцентом).

Родина нам дана

один — страдать и плакать.

Как Тютчев завещал.

Как Фет осужден.

Она — орех

она снаружи — плоть.

И горе ей: “там был один, который был сожжен.”

* * *

Боли нечего экстракт —

ни полстраницы, не poltrock,

и только его силой души

просить у Господа благодати,

более чувствительны к помаялся

так все время прощать обиженных,

пока горя не

пожарища для слабовидящих.

А потом над Иудеею

пустыня, как бы писчебумажными

твоя душа оставит детей,

измерение всех книг,

так что ты не управляя опыт,

руководствуясь слепой персонал,

слышал, сказал шепотом,

как камни стали горячими.

Оставить комментарий

Ваш email нигде не будет показанОбязательные для заполнения поля помечены *

*