Главная / Культура / “Мы еще Владимира Владимировича вспомним добрым словом, когда он уйдет”

“Мы еще Владимира Владимировича вспомним добрым словом, когда он уйдет”

Слушать песни Тимура Шаова и пинков. Есть элегантность, тонкая ирония и политика, куда же без нее? Казалось бы, что это Тимур должен греметь на всю Россию и ее окрестности, но куда уж там. Тимур просто очень добрый и скромный, и не vypyachivalis себя. Но правильно ли это?

фото: из личного архива

“Когда вы имеете другую точку зрения на Крым, не морду друг другу бить”

Скажи мне, Тед, как часто вы слышите в свой адрес, что продолжают линию Владимира Высоцкого?

— О, очень часто, с самого начала. Но я принимаю это и, конечно, разделить на 28… красиво, но я понимаю, что это совершенно разные вещи.

— Ваша социальная ирония, на мой взгляд, очень точная. Всегда когда я слушаю бардов, их лирические вещи — они в основном проходят мимо меня. Это как-то ни о чем, и Высоцкий тоже говорил об этом. Но, как вы, специально, я думаю, очень мало кто может. Возможно, даже только Розенбаум, но это не то, что было. И ваша сатира, я думаю, близок к Владимиру Высоцкому.

— Я так думаю, но есть такая личность, что мне несколько неудобно, когда я сравниваю его. Говоря по формальным признакам, действительно, мало среди нашего брата бард делает.

— Юлий Ким.

— Ну, Ким! Ким — основатель, можно сказать, это стиль, это правда. Хотя, кстати, он всегда настаивал на том, что он не был диссидентом, просто написал, что власти не нравится.

— А потом стал именем императора на более или менее нормальную жизнь.

— Да, чтобы заработать деньги.

— В то время, когда он появился Розенбаум, также сказал: наконец-то нашла вакантное место депутата Владимира Высоцкого. Конечно, Розенбаум-это не продолжатель этой линии, но тем не менее — как вы думаете, что все эти разговоры о заместителе Высоцкий не актуален? Высоцкий был одним…

— Конечно. Я считаю, что мы все разные. Вы можете стать подражателем Высоцкого, но зачем, кому это надо? Подражателей полно.

— Я помню, как минимум…

…Заменить Высоцкого невозможно, и мы должны исполнять Его волю. Может быть, технически да, в том же направлении, но я, например, больше музыкальная часть, чтобы обратить внимание. Вы знаете, я все-таки Галич очень избалован. Первый имитация был Высоцкий, и потом, когда я услышал Галича, понимаю, что можно с другой точки зрения на это посмотреть — как Галич. Так что заменить Высоцкого никого и не надо, вы сами. Как писал Чехов: “пусть все собаки лают с их голосами, маленький, большой…”

— Получается, что Владимир Семенович был в нужное время в нужном месте, и его голос, и то, что он написал стало очень необходимо, чтобы советские люди. Ты такого обожания, такого носить на руках, конечно, не чувствовать себя от людей.

— Да, моя ниша разная. Он был популярен как Юрий Шевчук сейчас. Совершенно потрясающий Юра, что солдат какой-то, и умный, и предельные. Все слушают, все понимают, что он так близко, как Высоцкий. Он может быть самым пошли на Высоцкого, Юрия Шевчука.

— Вы знаете, ведь разные периоды человек, другое отношение. Шевчук начале 80-х, это подполье, когда он был в Уфе, а затем приехал в Ленинград, это форма протеста, скачали. Теперь, если вы не заметили, что Шевчук-это другое. Он часто поет о любви, о примирении, он больше не революционер. Это может быть возраст?

Нет, это не возраст, это абсолютно правильная позиция. Ozloblennoe в нашем обществе, когда семья может пойти по политическим причинам, когда друзья пачек изъяты из Facebook… Мой брат политической противоположности, хотя во многом согласен. Он говорит: Я коммунист, только реальные. Я говорю: молодцы! Вы знаете, мы ругались, но мы любим друг друга. Так Юрий Юлианович очень точный сейчас отметила, что его состояние, его призвание, что делать. Надо как-то стремиться к примирению, потому что, ну, не так. Страна раскололась на два лагеря — так, с этим надо смириться, по крайней мере там, где это действительно имеет значение. Да, нельзя брататься с фашистами, но когда у вас есть разные точки зрения на Крым, не морду друг другу бить.

— Но только онлайн в этом интернет — бить морды, хотя фигурально, на словах.

— И сделать это. Так что Юра прав. Кроме того, это человек, который слушает. Но он очень сложном положении: если он сейчас что-то сказать, наполовину обиженный; если говорят другое — вторая половина обидится, но это тоже неправильно. Но если говорить обо мне, это такая ирония интеллектуальная традиция, возможно, хотя для себя трудно анализировать. Да, интеллектуальная традиция, кулинария, старые — 60-70-х годов, кроме того, что я на некоторых концертных площадках. Поэтому, никто не запрещает. Кому я нужен?

Вы знаете, почему не забанили? Во-первых, нет никакой ненависти в ваших песнях, а во-вторых, вас не зовут на баррикады.

— Не называй. Ну, должны же быть моральные часть баррикад, вот и все.

— Кстати, насчет нравственной баррикады. Вы сказали: просто не брататься с фашистами. Но иногда на митингах либералов, где я вышел в поддержку Пусси Риот, например, или против “закона подлецов” — нацики, тоже был их колонией.

—Да, есть и те и другие встречаются.

— Вот они идут. Сами нацики, что они против правительства, и они будут приняты, они рукопожатные. Вспомните, Валерия Новодворская разделил эти колонки очень серьезно. А теперь: Ах, ты против Кремля — приходите к нам! И неважно, что ты нацист.

— Это получается, но это неправильно. Но с другой стороны, говорят: “не пойти вместе с нами” мы не можем отпустить. Но брататься не надо. Понятно, что враг твоего врага-мой друг, но я думаю там должен быть какой-то предел.

— Ну да, большевики в свое время, и с меньшевиками были вместе, и с эсерами, а потом…

— Да, Ленин говорил: не важно, кто… все использовали, использовали, а потом уничтожили.

В этом смысле, получается, власть более умного, потому что она с нацистами публично якшаться. Тайно — да, сгоняет с помощью спецслужб, а также публично — никогда. И тогда правительство говорит: Смотри, это либералы пойти с ними…

— Да, это сложно. Что ты собираешься делать?

“После серых приходят пестрый”

— Так, Тед, что ваша политическая ирония, в принципе, безобидны.

— Что ты имеешь в виду “безобидное”? Помню, я появился где-то в Ленинградской области, а некоторые были там тетенька-чиновник. Она вышла, с Кхалой, как и ожидалось, после концерта и сказал: “Спасибо большое, Тимур! Да, у тебя остренькие песни, но, вы знаете, они настолько хороши, что вы даже не хотите быть обиженным”. Пока я был там, во время концерта, и пошел на бюрократию, за “Единую Россию”… и я думаю: “о, поострее, что ли надо”. Но, с другой стороны, потому что правительство не очень любит смеяться над ней. Это гораздо более болезненно, чем какие-то агитки.

— Да, мы помним, а потом закрыл программу “Куклы”. Ну, смех может быть разным. Может зло, как Шендерович, который не оставляет камня на камне. Но ты не такая.

— Я нет, тогда я бы сделала другой угол. Но когда весь зал начинает смеяться, когда я пойду по той же правящей партии, понимают, что хорошо, свою копейку вы сделали.

— Ты солдат Швейк, который говорит: Ну, это не это…

— “Да здравствует император Франц Иосиф!” Ну, может быть.

— Это жизнь, вы оптимист?

— Пытаюсь. Хотя в последние годы все, что делается с этими избиениями, конечно, колеблется немного моего оптимизма, потому что некоторые прокатные идет. Ну, мы все читали эту историю. Люди в подобных ситуациях абсолютно аналогичное деяние, и неоднократно показала история, где это происходит.

— Что?

— Кровавую смуту.

— То есть, когда закручивают гайки… но они сплели довольно умело — это не Тяньаньмэнь… пока. Это делается постепенно, в ручном режиме: здесь подтянуть, здесь ослабить немного. Другое дело, что когда страна управляется только в ручном режиме, без институтов, эта страна может trahnutsya.

— Абсолютно. Без институтов, без законности, без авторитета, который все падает и падает. И после московских выборов, я не знаю, что они будут о легитимности говорить. Все упирается, конечно, в законности его собственного отца. Но ты не можешь.

— С другой стороны, есть в тысячелетней истории России всегда все держалось на отце.

И периодически в этой тысячелетней историей, были абсолютно кровавой стадии. Все мы всегда реформируется сверху и закончилось плохо.

Когда Сурков в свое время говорили о “суверенной демократии”, он высмеивал либералов, ну, я посмеялся, а потом подумал: Может, он прав? Может быть, наша Родина по-другому, и не контролируется? В конце концов, некоторые республики остались где-то в его тоталитарное средневековье, другие в Европе… и объединяет их царя-императора, ручной режим…

— Ладно, объединяться, но делать это умнее! Видимо, законы предполагают, что если у вас есть эта модель, вы будете иметь ключ к работе, даже если ты добрый и хороший человек. Вы про Суркова помнить, и я помню, как кто-то сказал: Мы Сурков вспоминает добрым словом. Я боюсь, что у нас есть Владимир Владимирович все вспоминаем добрым словом, когда он уйдет.

— Ну, вот мы сидим с вами, обсуждаем. И “Эхо Москвы” и “Новая газета”, и в сети… и потом, кто знает, что будет.

— Как у Стругацких: после серых приходят черные. А черт его знает. Но, с другой стороны, что ж теперь говорить: все хорошо, верно? Тоже нельзя.

— Помните, как в “Иронии судьбы” Эльдара Рязанова? Интеллигенция, анекдоты про города Ленинграда, день демонстраций, но при чтении Пастернака, Цветаевой, а церковь где-то neznamena. То есть такой консенсус был застой в 70-х между интеллигенцией и властью. Может это лучший вариант? Потому что тогда люди в 90-е годы погорел так, что ненавидели, презирали тех, 90 – х и им не нужна так называемая свобода. Зачем портить то, что было?

Вы очень сложный вопрос. Мне не нравится то, что мы сделали, куда идет страна. И 90-х годов – для меня это был момент счастья. Я был молодым врачом, был в Архызе, мы сшили большой флаг России после провала путча повесил его на гора, Большое дерево. А потом начался кошмар — хотя мы испытывали более или менее хорошо, но я думаю, что это была за страна. Что дальше? Что лучше, вы думаете? Статус-кво?

Вы знаете, я чувствую, как Высоцкий, с которым мы начали: “Пусть впереди большие перемены, я не люблю тебя”.

Действительно? Если речь идет о крови — конечно, не желательно. Но то, что делает сегодня власть, может привести к крови, вот чего я боюсь. Так я и говорю, что менять надо. Но я не ученый, я просто “liedermacher” в Германии мне сказали — “создатель песен” в буквальном переводе. Так что я могу только сказать, эмоционально. И эмоционально писать все эти ребята, включая меня, они за свободу. Я за свободу.

“Черт, кто меня знает, зачем я, неизвестно”

— Вы говорите на русскоязычную аудиторию в Америке, Австралии, Германии, Франции… чем отличаются вот эти русские русских в России?

— Когда я на сцене, все остальные-русские. На Брайтон-Бич приходят бабушки и дедушки, они еще читать советские газеты, смотреть наш Первый канал, и у них есть такая удивительная каша в голове.

— Наши хлопья не меньше. Но в прошлом русских, которые на самом деле евреи за рубежом были решительно настроены против Путина.

— Я знаю, но не сейчас, почти все они за Путина.

— Я вижу, что они в Нью-Йорк, Берлин, Лондон, Париж перейти на “Бессмертный полк” — просто дух захватывает.

— Да, захватывающий. И вообще ко мне на концерты приходит интеллигенция и там, и там, и тот же порядок песен.

— Что вы спрашиваете на этих встречах? Помните, что некоторые из самых удивительных, странных записку?

Я помню, одна женщина написала: “Мой муж забодал, он только тебя и слушает. Я взял и выбросил свои диски, но когда я увидел его ночью на кухне в тайне от меня сидит и слушает единственный оставшийся кассету свои песни, я ушел, потому что мой муж должен быть моменты радости”. И там была записка: “Не показывать так явно свой талант. Я с девушкой”.

— Скажи мне, как сделал материал жизни типичного русского барда (хотя ты атипичные)? Кстати, не обижаетесь, когда вас называют бардом?

— Да что вы, я и Грушинского фестиваля пошли — конечно, бард. А я вот как назвать бардом, но без романтики.

— О, бард романтики… такой сладкий, елейный. Так как ты? Вы — средний класс?

— Наверное, да, я не жалуюсь. Но в этом смысле я тоже нетипичная для бардов: у меня постоянные гастроли, и это не у всех происходит. И нормально зарабатывать от барды такие лучшие люди, как Никитин, Городницкий… к сожалению, сейчас бардовская песня и отношение несколько презрительное. Также, как и вы, скептически относятся к их романтизма.

— Я думаю, ты романтик, Тимур. Романтика-то разная бывает.

— Спасибо, что ты чувствовал это, мало кто понимает это.

Но я думаю, что за границей вы не более осведомлены, чем здесь в России.

— Конечно. У меня нет телевизора, большой пресс…

— А почему вы “запретили” человека?

Ну, я абсолютно неформатным. Но чтобы попасть в телевизор, нужно либо слово “жопа” сказать, или что-то о политике…

Ну, “жопа”, как “Комеди-Клаб”.

Да, слава Богу, что я “ниже пояса” никогда не пишу. Можно ходить по краю, но пошлости и хамства терпеть не могу. И песни я уже давно, и мы сейчас имеем клиповое сознание двух минут, считается, что ребята лучше полтора. А у меня шесть. Но когда играл в провинции, вижу полный зал, я думаю: откуда они знают? Из уст в уста, они друг друга называют, вот и все. Для корпоративного мероприятия меня не приглашали, где можно поесть и где орут: “Мурку давай!” — и слава Богу. Но многие люди, когда впервые слышат, приходят потом: “Господи, откуда ты пришел, почему ты не знаешь? Почему вы неизвестный?!” Этот вопрос я слышу тысячи раз. И, черт возьми, я знаю, зачем я, неизвестно.

— Поздно вы родились в 1964 году. Ты должна была родиться, когда он родился Высоцкий. Сейчас не ваше время, отменить которую нельзя. Ты знаешь, в чем твоя проблема? Ваш юмор-это не зло, но необходимое зло. Но ты не можешь переступить через себя?

— В любом случае, я никогда через себя не переступит. Для чего? Я видел это снова и снова: надо менять себя, наступать на горло собственной песне и талант исчезает, оно просто исчезает.

— И потребовал sandpapery и сплошной мат.

— Вы знаете, я прочитал телеграмму-каналы — все разговаривают матом, снято табу. Вы не можете сделать это, и это не типично для нас. В Америке “пошел ты” – это другой, и мы я просто ненавижу. Особенно, когда женщины дерутся.

Женщина ругается — это что-то эротическое.

— Но не на улице, а не в СМИ. Может быть, эротическое что-то в этом есть, но в определенной интимной обстановке. Я могу красиво Златарица, но это невозможно сделать в публичном пространстве.

— Тогда ты должен сказать что-то про кровавый режим и вы начнете набирать популярность.

— Я могу сказать вам о режиме, но другим языком и другими словами. Для меня важнее здравый смысл. Я не либерал, не консерватор — просто человек здравого смысла. Но теперь я здравый смысл показывает, что мы должны быть либеральными.

Но “либерал” является ругательством.

— Да, в 90-е годы, взорвали все, что могли. Но что я должен делать?

Оставить комментарий

Ваш email нигде не будет показанОбязательные для заполнения поля помечены *

*