Главная / Культура / Иван Купреянов: “Бог сталкивает нас, а дальше – только сами”

Иван Купреянов: “Бог сталкивает нас, а дальше – только сами”

Иван Купреянов родился в 1986 году в городе Жуковский, Московской области. Он с отличием окончил факультет специального машиностроения Московского государственного технического университета и пять лет преподавания теоретической механики. Однако, в планы жизни ученого вмешалась, Ее Величества русской поэзии…

Сергей Алиханов

Стихи Купреянов был опубликован в журналах “Знамя”, “день и ночь”, “Хомо Легенс”, “кольцо а”, “45-й параллели”, во многих Интернет-изданиях.

Иван является автором поэтических сборников: “априори”, “перед грозой”, обозреватель “Литературной газеты” Обозреватель “поэзия следующий”. Он также является организатором проекта Стихи на “третьем этапе” Московского Художественного театра, еженедельные выступления поэзии “время поэзии” и “поэзии” платформа в кафе “Маяк”…

Иван Купреянов – не просто писатель. Это – проект, Человек-миссия делает все возможное, чтобы вывести поэзию личное пространство в общественном месте. Например, отрывок из его интервью журналу “Ревизор” http://www.rewizor.ru/literature/interviews/ivan-kupreyanov-poeziya–eto-sfera-kotoraya-zaslujivaet-bolshogo-obshchestvennogo-vesa/:

– Многие поэты так всю жизнь и писать “в стол”, никому его работа не показывает, но ты выбрал другой путь.

– Да, я в глазах широкой аудитории с 2009 года. В 2011 году с поэта Алексея Шмелева мы создали проект культуры и искусства “мужской голос”. В 2014 году я сотрудничал с театром поэтов под руководством Влада Маленко, был его резидентом. Участвовать по максимуму во все виды творческой деятельности: от самоорганизации к большой России. Например, когда был большой митинг “год Крыма”, я обратился триста тысяч зрителей ‒ меня, что называется, “зацепило”. В последние годы я сделал много культурных проектов в сотрудничестве с Владом Маленко. Накопленный опыт, я понял, что в поэтическом мире. Недавно осуществил свой проект.

– Почему ты делаешь проекты, связанные с поэзией?

– Да, потому как таких поэтов никто теперь серьезно не занимался!.. Это я понял, “бедность” в литературной сфере, тусоваться с ними. Есть, конечно, литературный институт, который выпускает на плановой основе ряда поэтов. Они, по большей части, в итоге уходят из литературы. И люди, которые абсолютно далеки от профессиональных литобразования – и технические специалисты, врачи, и актеры в форме стихов, пытаясь быть реализованы внутри него. В конце концов, в поэтической среде, такой “бульон” образовался. Условно говоря, есть профессиональное поэтическое сообщество, представленное группой критиков, сообщество толстых литературных журналов, филологи, Литературный институт. Это довольно закрытая субкультура, “башня из слоновой кости”. Они взаимодействуют друг с другом, они пользуются авторитетом в своей среде, они пытаются двигаться, как они считают, поэзия в какие-то неизмеримые высоты. В конце концов это до читателя практически не доходили, это остается внутри узкого сообщества. Это одна сторона. Есть еще один. В связи с тем, что уже 15 лет, как сложилась в России, в Интернете, люди стали любителями поэзии. В социальных сетях есть огромное сообщество Поэзия, есть website.ru поэзии, на котором более 800 тысяч человек зарегистрировано – и все авторы! В тех же социальных сетях стихи могут заработать десятки тысяч лайков. Понятие “сетевых поэтов” Ах Астахова, Сола monova прямая трансляция и т. д. Эти поэты из литературного контекста и тусовки, но у них есть огромное количество читателей, зрителей и потенциальных покупателей их книг. Это совершенно разные “поэтическое пространство”, которая не пересекается с официальной литературой. Есть момент, когда в официальной литературе начал рушиться, как дерево осенью. Толстые литературные журналы закрыты. Только недавно в журнале “Арион” объявил, что он закрывает, на сайте “Журнальный зал” осенью перестал обновляться…

Необходимость высокой поэзии и общественной деятельности, и его служение, Иван Купреянов оправдано в столбце “Литературной газеты”:

“Между поэтами разных возрастов, страдающих психическими и даже языковой барьер, который с каждым годом только увеличивается. Влияние и полное неуважение поколений друг к другу. Молодой человек не читал возраст авторов, потому что я не чувствую каких-либо существенных почтением. Старейшина семинар поэзии не считают необходимым следовать тенденции, возникающие в среде 20-30 лет. Какой смысл следовать за ними, если “молодежь ничего не может и не хочет учиться”? Попытки передать опыт чуть менее, чем всегда обречены на провал, чтобы научить “как?” более или менее, чтобы объяснить “почему?” – нет.

Классическая поэзия не сделает вас “круче”, не принесет денег и государственной поддержки. К тому же научиться писать на языке, который элементарно не принимают сверстники-это абсурд (и это, что характерно, даже не о “Пушкинский слог”, но уровень интеллектуальных языке 30-40-летних, которые сейчас очень использовать “tolstodonnuyu авторов”). ОК, вы говорите, чтобы говорить о таких вещах бесконечен. Так что делать? Мы должны снова восстановить поэзии, после некоторых правильно подобранная принципе. Но есть ли такие?..

Подлая ирония заключается в том, что элитаризм без видимого преимущества не интересны широкой публике…”.

Поэтический расслаивания, которые с такой тревогой и болью говорит Куприянов, началось в прошлом, в Советском, так сказать, века. Помню, как она функционирует.

В советской поэзии существовало понятие “войти в клетку”. Много времени, чтобы быть свидетелем, как члены этой пресловутой “клетки”, не колеблясь, он поручил своей матери-в-законе или домработницу в спешке, чтобы сделать “расклеивание”. На листах бумаги а-4 была уже наклеена печать печатной страницы со стихотворением (оно требуется резьба 2 копии ранее выданных). И потом — как рукопись этой “проводки” в папке были отправлены в “газового света” или “Воениздат”, пошел туда прямо в наборе, осталось только получить гонорар.

Поэт за пределами “клетки” пришлось ждать несколько лет первой публикации в “юности”, десять лет, а иногда и все 16-го — как Евгений Рейн — первых опубликованных книг. Из-за этого недобросовестные издание междусобойчик, единственный великий поэт эпохи Владимира Высоцкого в жизни ему удалось опубликовать всего два стихотворения. И Николай Рубцов, чтобы их не выгнали из литературного общежития, был вынужден несколько раз в неделю, чтобы прийти в сапогах, и, не вынимая их, чтобы слушать уроки по поэзии…

Иван Купреянов, стала, по сути, светилом современной поэзии, был рад сделать свои новые стихи на суд и услышать мнение собратьев по перу. Видео фильм Купреянов читает стихи Ивана, и критический анализ Андрей Т-и Надя Delalande (наши авторы): https://youtu.be/DXtxHV6FRfI

Поэт ищет, находит, и показывает разницу между обычным, между научной мысли и поэтического мышления.

Полное раскрытие-Иван собственном опыте чтения Купреянова. Прочтите строку “получить строку”, и это означает, что вы были способны воспринимать проницательность поэта. Сами по себе технические достижения, и даже освоения далеких планет — без поэтической рефлексии, не имеют никакого значения. Куприянов напоминает, что время-великий учитель, но и ученики, перед экзаменами, он может изменить свою идентичность.

Техническая возможность может быть проще, чем экономия и смысл и человечность – ирония Иван Куприянов переходит в сарказм:

И давайте помолимся за магазин-инкубатора,

Деве-рождаются здоровые дети.

А потом мы будем пить, и напиться до одури. О,

мы теперь навсегда останется на этой планете!

……

Даже летом там холодно, почти ста по Цельсию

но машины работают, согревая неотступно Пески.

Вот однажды Apple будет по-прежнему смогут зацвести,

только наши потомки становятся марсианами.

Смешно вдруг сменяется пасторальной поэзии прошлого. В “первых строках” есть Средневековье, над которой крылатый конь вдруг летать оказывается даже удобнее, чем над пространством. Но детали более заметным, узнаваемым и трогательным:

В музыкальной шкатулке — осень шестнадцатого века.

Семинары, детей, коз, крендели, сапоги,

острая крыша, бессмертной версией самого себя

(мы бежим, на коньках по хрупкому первому льду) …

Наследник, вернее пахан всех эстетических и поэтических школ, Иван Куприянов, оставляет надежду всем нам – недавнее решение о возрождении пунктов сдачи стеклотары, в этот раз будет не только символично, но через “непереваренного Ницше” воля оправдать существование мира. Кроме того, также радовать нас живой копейки от сдачи, накопленных за два десятилетия кухни:

Многие стеклодув стекло

на следующий мир, созданный.

Однажды на пиру Валтасара

светиться будут наши имена…

И лица наших читателей светло — читая замечательные стихи, с удовольствием:

* * *

Хорошо, как рассказ Бунина.

Нужно ли мне дополнительно что-то еще?

Ночь — бесконечное сейчас

утром беспокойный минеральной воды.

Ангелы поют на небесах,

смотреть на обнимающиеся пары.

Желтый обычных такси

катается на обычном бульваре.

Иисус, это о нас!

Господи, как мило и забавно!

Простой рассказ

выгодно отличается от Романа.

* * *

Этот город, ты чужой.

Здесь дороги покрыты взрывать февраля.

Караоке пой или волком вой.

В этом городе, сам не свой.

Здесь есть и пить до шести утра.

И с шести утра на беготня.

И не спрашивайте, где найти утешение.

Здесь комфорт не продают.

Вы хотите, чтобы я нарисовал вам дом

В этом городе. Ну, что тогда?

Ну, что тогда? Ничего потом.

Рисовать и кошек.

Вы идете. Если ты уйдешь, ты прав.

Иди, покуда жив.

На недели? В течение нескольких месяцев подряд? На лет?

Да, понятно, что все.

Этот город останется серый-белый

Подарок только один раз подо мной просела.

И вещи, вещи, много-много дел

Город скоро прошло.

Как долго счастливых лет

Там будет что-то там и, конечно, свет.

И, конечно, вам. Я говорю: “Привет”

И снова: “помнишь?” Вы говорите: “нет”.

И обнять тогда:

Теперь нарисуйте мне дом.

Все туманы, слякоть, толпы людей, коллег.

И не то, что ломается. Просто полно проплешин.

Скажу вам прямо, не отправить повозки.

Если вы действительно грешны, я согласен, что мы грешники.

Я не возражаю, вы знаете, покаяние,

Просто хочется как-то на юге, в тишине бы

Не стоять, как статуя,

Над рекой тоскливый, которая не видна в небе.

Окна января. Я всегда в январе, к сожалению.

Вот что я вижу, грустно стихоплетство.

Но внутри приятно – точно – вот что это было.

По крайней мере, кто-то кричал.

Может и ответит.

* * *

Шипел прибой, полный тоски.

Был частью ночного опорожнения гавани.

В дымной таверне, пили моряки,

И пела женщина – резкий, Картавый.

То есть далекая земля.

О храбрый – и про жизнь в бою отдал.

О том, как ждал прибытия корабля –

И как стиснуть зубы в ожидании.

Матросы бросили ее серебро

И новых песен требовали пьяно.

И капитан выдохнул тяжело

Он грохнул на стойку дно стакана.

Он не нашел сокровища в морях –

Одна только печаль, старость и усталость, –

Но он улыбнулся и дал ей сердце –

Последнее, что он оставил.

* * *

Сильное чувство

Переход из одного сна в другой.

Прозрачный Волан включен в небе дугу.

Люди, которых я знал в течение многих лет,

Больше нет рядом.

Ты не пишешь. Не говорю

Со мной.

Этот женат. С этого я развелся.

В зеркале бородатого мужчины.

Но молчит он.

Что-то случилось. И я не могу понять

Когда.

И самое главное – почему.

Как и привычки те же. Щеку почесал плечо.

Купил новый свитер. Но это не имеет ничего общего с ним.

Вечеру будет утро нового дня.

В офисе завтра вряд ли сможешь меня понять.

* * *

вкусный прохладный воздух.

радостные воды.

вкусный – то, что временно.

тонкий. не навсегда.

резинка теряет свою свежесть.

падение кайта.

если мало любви –

времени на раскачку нет.

скоро наступит лето,

так сейчас весна.

чудо-это чудо,

ты важна для меня.

песчаный кружение вихря

сейчас оно притупилось.

эти часы над дверью –

вы не смотрите на них.

ли Тургенев, Бунин пейзаж.

мальчик рыбная ловля, коров на холме,

длительное materac, пастух-алкаш,

заросли орешника дворе.

мальчишка возле пруда – это я.

велосипед валяется в канаве.

и лето закончилось. и снова трек,

проехал Мерфи и Сканави.

и случается, что я ждал.

и что не случится – ну и ладно.

и лето закончилось и ушел.

и демонтировать летнюю террасу.

и вам будет хорошо. и тогда все пройдет.

одна из давних. еще на расстоянии.

и я приду на тот же пруд

стыдливо завуалировано дымкой ранней.

* * *

В детстве, лето придет обязательно —

бревенчатый дом, громоотвод.

В деревню, чтобы залечить царапину?

В деревню-все заживет.

Бегать пешком за сараем

crapiness, потом найти его

нержавеющая сталь, неразрушимый

Никель серебряный кухонный нож.

Кто судьбы, кто змея укусила

Мерло в Савинском алкоголиков.

Мычать будете на воротах глаза

за воротами — ни души.

Шторы на белые двери,

таблетки пахло буфетом.

Действительно, смерть ребенка не была

сейчас действительно нет жизни.

Пока не страшно — страх —

лето новый крест.

Еще там где-то за сараем

застрял в стене сияющий меч.

* * *

Не думай о плохом, не —

это не стоит наших мыслей.

Купить бутылку лимонада

и захудалый золы кислая.

Представьте себе — в загородном доме

жизнь Сиддхартхи Гаутамы,

он слушает, как сосны плачут

почти стихи Мандельштама.

Представьте себе Советского Быково

как мы можем пойти туда летом

и много что.

Думать обо всем этом.

Признаки злее, чем собаки:

они счастливые люди и животные.

Вода уже нагрета в баке —

самолет сигарообразный.

Под лампой sorokalete

отец в сарае что-то рисовать.

Мы все вернулись

и запах хвои на террасе.

* * *

Самореализация путь,

перестать бояться до конца.

Мы бы возраст в своем лепетал,

но придет переводчик.

Пусть он передает О главное,

где каштаны и страшные алкаши.

И капитала исчезнет и гавани

и поселок Быково остается.

Там был храм чрезвычайных самом деле

но достойны отдельного эссе.

Я любил ее, псевдо-Готика,

а другая, деревянная — не очень.

Там, привыкли называть покойничков,

ну, мы, кто купил кроссовки,

тихонько дома

и я хочу, чтобы родители сниматся.

То, что вы хотите, перестает быть вкусно,

если это четвертая часть.

Звезды, завернутые плотно вакуума

и так долго не портятся.

* * *

В музыкальной шкатулке — осень шестнадцатого века.

Семинары, детей, коз, крендели, сапоги,

острая крыша, бессмертной версией самого себя

(мы бежим, на коньках по хрупкому первому льду).

Волосы электрический Фрост кольца.

Обещание вечером — точные движения ног.

Ученик, собака, тупые дети поют

(об охоте на белого оленя в Lollipop лес).

Пахнет яблоком, тыквой, горячего имбирного вина

гармонический лад, пеньковые, резиновые сапоги, и коз.

У вас на запястье горит, и Кармина на губах,

и серьги Серебряного Ветра — тон-тон-полутон.

Я поймаю тебя, обними сверху

электрический пальто, поверх повседневных забот.

Ты резко дышишь во мне, и узор на стекле

расширяется и ? вы можете увидеть, что там, за стеклом.

Острая крыша пойти на ляпис-лазурь,

магазин молотками разговариваю через нос — тон-тон-полутон.

Я обнимаю тебя, а ты — все смотришь и смотришь,

как белую лань, охотник в сладком лесу.

* * *

Автомобиль, выдержанный в профиль

и тишина propercase.

Картона, фломастером надпись: “картофель”

И осень — и, похоже, весна.

И яблоки, огромные Стифел в детстве

Кристалл небес прилагается…

Нюхать, слушать, смотреть —

со стороны. Уже снаружи.

Уходит в землю ногой табурет,

и ты летишь, но, что соль…

И Яблока, сорвавшегося с ветки,

на причмокивание плитки — и лопается вдоль.

* * *

Узбек, похожий на первый из “Вавилона 5”

честно провел меня по ночной Москве.

Чтобы остаться довольным спать

попробуйте увидеть реальный мир, не надо.

Узбекский улыбки. По дороге, глядя вперед

делает все за пределами rasmita, потом более резко.

Я хочу спросить о важных вещах

если и были какие-то важные вещи.

Не было ни короны, ни Дев,

нет слов и висячие сады.

Старый узбек, роговых очках,

взять деньги, а потом рассчитывать на изменения.

* * *

Если долго лететь в пустыне,

все барахло просто стирается.

Вместо яркого АЗС “ВР”

глиняные цилиндры скважин.

Ты в одиночку (и в этих случаях

не пойду без гида) —

от добра и от зла,

между почвой и небо зажимается.

Ни рвов, ни озер, ни дыни

один только суслик палочки.

Низами, Саади, Заткнись

другие поэты Востока.

Проклиная немаленького роста,

четыре раза сухая и влажная.

Равнодушное равенство звезды

беспокойное братство пыли…

Помогите! Сэкономьте! Укрепить

это точка в этом пространстве.

Если долго лететь в пустыне,

однажды, кажется, на море.

* * *

Джозеф живет в двадцать первом году,

жесткие трубки подносит ко рту,

в России, дым, Соловей в саду,

где черное Яблоко в белый цвет.

До сих пор никто не отвыкли или не привыкли.

Поэты стреляются в грудь и в голову.

Великий, могучий, capuci язык.

Зеленая комната-это клюквенный сок.

В бездонной степи, смелым атаманом,

холмы и долины уже безопаснее.

Озеро стелется низкий туман,

озеро бежит будущего сына.

Разрушения, войны, Городецким и блоком.

Профили ацтеков русские стихи.

И там, где что-то я не мог,

метро успешно пройти все из них.

России, при выборе из двух,

проходит между ними, почти касаясь.

Когда вода сметает дух

на берегу оставить ребенка и Льва.

* * *

Постмодернизм не должен быть мрачным,

в противном случае, на фига нам он нужон?

Давайте поможем модные сумки

из плена двадцать жен!

Пусть финансисты борются на татами

холестерин и простатит кляня,

и женщин они последуют за нами,

создатели послезавтра.

В Божьем потрескивает камин журналы

бульдозер слов пройти по снегу.

И наш размер романа в поколение

с “войны и мира” будет стоять в одном ряду.

Многие стеклодув стекло

на следующий мир, созданный.

Однажды на пиру Валтасара

светятся наши имена.

***

Нет биологии, нет механики

если монета подбрасывается внутри.

Так вот я жду, затаив дыхание,

будь то любовь, или осенью.

Восьмой Марсианские хроники

Красной пустыни, казалось, нет конца.

Вечная засуха вечная середина.

Для измерения пустыне – миссия мудреца,

солдат-смертников, Ходжа Насреддин.

Потный сидит в седле на стальной осел

путешественник, не люблю и небритый.

Путешественник находит банк, кафе Пеле

и открывает ее, и видит, как труп Ифрит.

Рацию на колено давно в пыли,

поговорить о маршруте полгода никто не.

Путешественник, почти забытых языках Земли

даже ангельское. И даже родной немецкий.

Только когда над барханами ночь рябит

сотни звезд разреженной атмосфере,

вы можете проверить с Фобоса, чьи кульбиты

он похож на символ единой веры.

Плачет пьяных девиц, цветут сады,

любители время всегда наступает в мае.

Капли дождя, ароматный, вкусный, твердый…

Путник поет, и слушает его.

Вторая марсианская Хроника

Вот разбитый корабль. Мы все летали на нем.

Вот контейнеры, как салат “Мимоза”.

Марсианская ночь без рассвета сменяется днем,

и советские люди вышли из спячки.

Кто-то научился резать металл с помощью циркулярной пилы,

кто-то как мантру читает Станислав Лем.

Нехотя и наспех построенный купол корпус

священники и женщины могут снять маски.

И давайте помолимся за магазин-инкубатора,

Деве-рождаются здоровые дети.

А потом мы будем пить, и напиться до одури. О,

мы теперь навсегда останется на этой планете!

Даже летом там холодно, почти ста по Цельсию

но машины работают, согревая неотступно Пески.

Вот однажды Apple будет по-прежнему смогут зацвести,

только наши потомки становятся марсианами.

Девятый Марсианские хроники

Чуть лучше оценить как, для меня что-то.

Б была жива, и не более.

У меня был молодой планеты

без пения знаменитые водопады.

В коричневой корочкой, как мясо на гриле

излучение вылила невидимое.

Потому что глупый человек сказал

на Земле станет Четвертым Римом.

И теперь нет земли,

сорок пятом на Марс века.

И дрейфующих литосферных плит,

и океан занимает две трети.

Молодые жители столицы

утром, поглощать знания мудрецов,

в ту ночь, обязательно сольют

горячая граждан знания chernonogih.

Торопливо, потом медленно

в нашей жизни, мы благодарны за это.

В третий летних плодов оливкового

Но милее всех четвертое лето.

Пусть и небольшой, но все-таки его что-то.

Пусть историю делают герои.

Оставить в тишине звездолеты

и не приходить иногда домой.

Первые марсианские хроники

Чувствую под кожей самолете?

Никому об этом не говорил.

Он разобьет тебе однажды,

в дикие места внутри.

После этого они пойдут на небеса,

собравшись наспех в шторм.

И будет качаться в лесу,

красочные квадраты внизу.

В песне новорожденных турбин

вы не услышите нас.

Самолет останется один

радостный, дюралевый, жив.

Крылья блестящие введите

в черном пространстве тьмы.

Под его кожей – Ровер,

он никому не скажет.

Последние Марсианские хроники

Облако июле распят на хавку.

Доброе вечное, не передать.

Сколько еды было выброшено на сене:

Шаляпина в шубе, Пастернак кости!

Марс ждал своего спасителя.

Первый крик восторга и ужаса.

Зная теперь, что все о

ветер над дюнами удар.

Духи попрощаться с бесноватых

и похоронен в красный мох

где духи и перхлоратов

дышать работников всех возрастов.

Кто были слабы от несправедливости

кто не найдет сам,

станция “Мир” зовет под оливковым деревом

праздновать Новый Рождество.

Кто бы, скажем, играть по правилам,

если в колоде одни тузы?

Я верю, будут выжившие Абель

мальчик, родившийся в разгар шторма.

ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛЮБОВЬ? ДА Я ТАК ДУМАЮ….

Является ли это действительно любовь? Да похоже на то.

Каждый шаг проверил – если не хамить?

Пойти и понять, что на самом деле и что

полнолуние в направлении снижения.

Я спокоен. Ну, правда, поверь мне!

И я могу дышать Ах, как плавно и

каждый раз, каждый раз обещают сейчас

голова не бросаться в любовь.

Но когда ее варят, и необходимые такси

и дороги, в дом, который –

что не мешай мне, не мешай,

не Карабай я говорю!

И не хочется верить “пусто”,

потому что я не считаю, что это более благословлено.

Если я влюбилась – так через, горько,

и, наконец, победить.

Снова поверить – ну, по крайней мере, я горло порву!

И опять же – не просто попутчик.

Я живу от любви до любви.

И когда что-то случается.

Я – ДРЕВНОСТЬ. МЫ – ДРЕВНОСТЬ

Я – древность. Мы античности. Но, дорогая, если так

смерти нет, проходит только эпохи, почва податливая sploshnov.

В домах, в поездах, на мостах –

в столицах и на местах

дрожащая плоть разумных маленьких моллюсков.

Цвет кожи и форма приложения, наверное,

все наши трения, играет, ракеты, выстрелы, булавки,

как только распилом линии

известняк

любознательный попытается восстановить археолог.

Пока я капельки грязи куда-то пойти,

дома переливались Рождество, запах ели.

И как на небе литосферных, атмосферных ад

кипения, заливают горячим длинное слово.

Глядя на слои поколений, стройные попки

Луноликой ребенка с небесной качели.

Я – древность и античность мы, забытые красивый язык,

язык, который порой пела колыбельную.

Вы говорите о войне и рассказать о другом зле,

которых очень много, и толстых, и мерзкие рожи.

Пусть разбирают археолог, что на земле лежит –

и делать выводы о собственной древности тоже.

ЧЕРНАЯ МЕССА, ЖЕЛТАЯ ПРЕССА…

Черная месса, желтая пресса,

поднялся ветер, ветер утих.

Демоны для России, чем черти

это трудно для них, молиться о них.

Русские женщины за Голиафа

плакала б, останется только дать.

Пусть журавли улетают на жирафов.

Ну, это нормально. Ну, прощай.

Скоро начнется снег

белые побеги коричневые поля.

Друг, не спешите, вы уже опоздали.

Корочки – с горкой налить.

Демон кормить демона напитки:

Русские женщины лучше, чем другие.

Мечтал о Емеле, вы знаете, это.

Вот почему так много спали.

Ну, это нормально. Много – не мало.

Варили кашу из топора.

Время идет. И, на мой взгляд, был

больше России, чем это было вчера.

ГИГАНТСКАЯ ПОХОТЬ УШЛА ИЗ МОСКВЫ

Без дрожания монгольский тугая тетива,

ни по-французски. Тоска да казнокрадство.

Было что-то очень важное ушло из Москвы,

слишком пластичный для разврата.

Одинаково пыльно в руины идей

что имперское, что psevdosovetskoy.

Телефоны копаться в лица людей,

как белый морг светильники.

Вместо розовощекого Веселая вдова –

незнакомец с гладкой кожей.

Гигантские похоти уехал из Москвы,

упыри Достоевский тоже.

Даже плюнуть осталось слюны,

не planoto и не пюре.

Цифровой гражданин е-стране

не верю ни в Бога ни в дьявола.

Недоимка в тумане разносится “АУ

лавы, малыш” – и просто и хорошо:

Площадь Маяковского кричал “дай!”

искусственную елку.

ДУХОВНОЕ КОШКА

Сегодня я понял, что маленькая кошка

духовное во мне

уже почему-то почти не растет,

уже тянет в грубой.

На праздничные улицы, мокрые сады,

среди пауков и горилл,

это нормально, чтобы испытать радость и страх

и на вашего кота, – сказал.

Тащили его духовной речи

воротник в Рождественский пост

психоанализ и пытались извлечь,

надежно вцепившись в его хвост.

Купить продукты, принести, подготовить

духовное кур

и вместо слова “любовь”

кот скажет нейтральный “Мур”.

Недавно в Москве в серии

полностью Немировский дней.

Как только наступает весна, но когда?

Кошка, вероятно, знает лучше.

Здесь Длинные ночи, короткие дни…

Кому эти ночи нужны?

Я, кот, забыл как, простите

показать яркие сны.

Найти след – не ходи по рельсам

в противном случае, приходить в пустоту,

где древнееврейского имени Адам

ношение несоответствующей кошки.

ПОЭТЫ НЕ ЛЮДИ

Поэты не люди. И не по-людски

ответственность ложится на них

зубастую морду в последней тоске

стихи строчить взрывных.

Я слышу ехидный, саркастический вопль:

то, как другие видят вас!

Лучше молчать, молчать. Иногда

молчание-это форма молитвы.

Ждать золы, пепла надежды.

Вархаммер. Вархаммер. Вархаммер.

Вы увидите его (лучше не надо)

в его умирающая Церковь.

И, последнее пересечение бульвара

(зубастая тьма, за которой),

запах, как дыхание, тепло

уже из светофора.

Это неизбежно (и лучше не надо)

uzbekalive, swetchine…

Гуляя по бульвару поэт

и что-то сочинять.

СКОЛЬКО Я ПОМНЮ – СПАС

Пока я коплю. Опыт, радость и т. д.

Хвастаться после великолепные дни сбора.

Вскоре настало время для обрезки и раскулачивание,

и копилку разбить, потому что богатство-это не про нее.

И спасибо стиснутые зубы и холодно esparina,

в некоторые вещи (самое важное, я думаю) Инек –

и посмотреть на феномен Свебодзин видение,

показывает процент красоты, содержащиеся в них.

Обычные люди, каждый со pecadom – воин.

Кто-то упал в кого-то побеждать. Дни и труды.

Совершенство не надо. Посмотрите, как красиво в своем роде

на сухой веткой одет в рубашку воды.

ЗАТЕМ ГЕНДЕРНОЙ, SNITCHEY

Капелью заполнили двор и некоторые гендерной, snitchey.

Под крышей бегают, схватившись за бок.

Холст снег шьется на землю грубая нить –

не может летать и он держит.

Следующий роман в ребра с содроганием застрял.

Гори и holaday. Гори и holaday.

Я не люблю породистых животных,

Я люблю породистых людей.

Бог противостоит нам, и тогда – только себя.

Министерство любви не терпит простоты.

И заснуть снова утром на птичьем гаме…

Я не хочу мечты – приду к вам опять.

ОРГАНИЗАТОР ФЕСТИВАЛЯ

Первое – танцы, второе напивается

третий сидит.

Боже, это паб называется?

− Что ты, сынок?

Небо прозрачно, облако пепла,

сломанный снеговик.

В молодости ты не послушал Лед Зеппелин,

затем оно используется.

Изогнутые грязь убегает

прямо из-под колес.

Бога, этот мир называется?

Куда ты меня привезла?

Где-то в Танжере другие реалии.

Хорошее слово – Танжер.

Есть также инжир, тренер и так далее.

− Иисус,акушер,

брат нашей планете надо бы –

мало у нас хранится.

Он будет развлекать и радовать.

Мы последуем за ним.

Дети никогда не слышали слово “Косово”,

или там – про Вьетнам.

Поесть малины, абрикоса.

Гречка – оставьте нас.

Вот уж Луны проплыли за деревом,

скоро уеду домой.

Надежный спутник, Спутник – проверено.

Руководствовались или руководствуетесь?

Может ли болеть – то ли дразня

(Я до сих пор не понимаю).

Хуже всего – организатора фестиваля.

Хуже всего – ему.

КАРЛСОН УМЕР. СЕГОДНЯ ХОРОНЯТ

Карлсон умер. Сегодня хороним.

Вертолет непослушный человек.

Карлсон умер, по иронии судьбы:

парень на крыше живет.

Собирать только закрыть решили.

Здесь заборы литой, для нее

дети необычно большой

от обычного номера-шведские семьи.

Они знакомы с подагрой, Виагра,

и сверху и снизу.

С телефона установить Вагнер

неуместно, нелепо, смешно.

Они говорят, что говорить плохо

о “Народная Память жива”,

о “конце эпохи”

и другие такие слова.

Перетаскивание – удивительные! – как

неизбывная радость его

пустой, как жизнь алкоголика,

пригородный осенний рай.

Здесь же находится кнопка на пузе героя

так нажал и пить горькую.

И пропеллер Бур Метростроя,

начинает входить в глинозем…

Самолет в небе над кладбищем

вытащить белые нитки.

Да. Спокойствие, только спокойствие,

как любили с кем-то поговорить.

МИЛАЯ АДРИАТИКИ

Это чисто Тантрическая, милая Адриатики.

Ламинатор так что завязывай полосы времени.

Между пальцами золото – статика уровне

золотые часы с функцией ускорения.

Нельзя научить, например, чтобы полюбоваться ОС –

невесомая опасность сладкие эргономики.

За ушами, где ощущение ранней осени,

озорной алмазов, солнце соломинки.

Мы летали как-то через систему, праздничные

плоскогрудые зданий, seramica карнизы.

Мы едем и в какое время – какая разница?

Потому что все это летит нанизаны.

Если жизнь одна – так слаще страдать.

Озорной бриллиантами – Лос квадратов.

Кока-Кола внутри крепится липучка.

Так что вы привязались, милая Адриатики.

Золотой огненный кристалл имеет никаких примесей.

По маслу-это как оса на автобусе.

Ты со мной, ничто не может быть принято.

Я с тобой – состояние невесомости.

***

Мой хороший человек, Свет мой путь

дождь с утра, но перестал в обед.

Я прошу тебя: главное – не грустить,

главное – не стоит сразу искать на все ответ.

Сколько вы, как Луна на Луну.

Столько тепла в кота, столько ночных цикад.

Ты улыбаешься и

будет вдвойне

Звездочка для других искателей наугад.

Смотришь в окно: солнце находится в Зените.

“Прыгающие воробышки”. Это тоже хорошо!

Слушать звон колокола мира: он звонит по тебе.

Мой хороший человек, все хорошо. Уже.

Оставить комментарий

Ваш email нигде не будет показанОбязательные для заполнения поля помечены *

*